Чтение онлайн

Единственное, что беспокоит бабушку — это то, что Ионел почти не пишет. Да что там: совсем не пишет! Замирая от страха, бабушка решается на вопрос:

— Ионел, душенька… а писать вам не задавали?

Мальчик отвечает нехотя, не отрывая глаз от книги:

— М-да… задавали…

— А… почему ты не пишешь, душенька?

Душенька гневно швыряет книгу:

— Не видишь, что ли? Я учу!

— Не сердись, душенька… я подумала… может, помочь тебе чем-нибудь…

Ионел соскакивает с постели. Гнев его улетучился. Глаза весело сияют:

— Бабушка, ты ведь пишешь красиво? — Он роется в ранце и вытаскивает книгу и тетрадь: — Бабушка, милая, вот здесь… вот столечко… десять строчек… до сих пор… напиши мне… Нам задали списать… А мне надо учить… Ладно?

Бабушка надевает на нос очки и принимается за дело.

Ионел поднимает с полу книгу и, задрав ноги на стенку, погружается в чтение.

Минут через тридцать бабушка подходит к мальчику:

— Вот… я кончила…

Хорошо?

— Очень хорошо, бабушка, очень хорошо…

Иди сюда, я тебя поцелую… — Он счастливо чмокает ее в щеку. Потом вытаскивает из ранца другую тетрадь: — Бабуся, милая, сделай мне эту карту… Вот здесь… Притоки Серета.

Бабушка трет себе глаза.

— Плоховато я вижу… здесь так мелко написано, душенька.

— Ну, бабушка, помоги… Мне надо учить.

На следующий день Ионел возвращается из школы разгневанный.

— Что ты наделала? Я получил четверку… И все из-за тебя. Посмотри! Всю карту перечеркали красным карандашом! Что, Дунай, по-твоему, — приток Серета? А Муреш?! Олт впадает в Черное море? Хороша помощь! Разуй глаза, почитай в книге, если не знаешь… — И, строго поглядев на нее:

— Ну, чего стоишь? Давай делай снова…

Бабушка садится за стол. Водя пальцем по книге, она читает:

— «У Серета очень много при… прито… притоков… С севера на юг, по правому берегу: Сучава, Молдова, Бистрица, Тротуш, Милков, Бузэу…»

Мальчик, как всегда, лежит, задрав ноги на стенку и держа в руках зоологию… Он тоже читает. Но примерно через пол — часа глаза его начинают понемногу слипаться. Он часто моргает… оторопело перелистывает страницу, читает еще несколько строк и сам не замечает, как его ноги соскальзывают со стены, а зоология падает на коврик возле кровати.

— Душенька, сон сморил… Да и как же иначе? Столько уроков… — Бабушка вздыхает, потом осторожно поднимает книгу, взвешивает ее в руке: — В мое время книжки были потоньше… — и начинает листать. — Как мелко написано! — Она поправляет очки и читает наугад:

«…Стоя на берегу, беглец смотрел вслед пиратам. Те уходили на всех парусах… Тогда, одной рукой натягивая уздечку, а другой почесывая затылок, он выхватил пистолет и начал стрелять…»

Бабушка ничего не понимает. Она снимает очки, тщательно их протирает и, получше устроив их на носу, перелистывает страницу:

«С ужасным воплем он метнул кинжал в пальму, но она исчезла… Страшное подозрение закралось в душу пирата: не обман ли это?»

Подозрение — совсем как в книге — закрадывается в бабушкину душу. Разве это зоология? А может, это обман? Она направляется к столу и вытаскивает из ранца «Румынский язык». В книге полно картинок. Бабушка облегченно вздыхает. Значит, она ошиблась. В учебнике румынского и в ее времена были картинки — портреты писателей. Она внимательно смотрит на первый рисунок. Лицо ей неизвестно. Наверное, какой-нибудь молодой писатель… и глаз у бедняжки завязан… Кто бы это был? Она читает надпись: «Том Кривой, молодой бандит из Чикаго». Другая фотография: «Дик-Кит»…

Все более недоумевая, бабушка вытаскивает «Арифметику». Она ищет расчеты, — как в любой арифметике. И находит — но такие, каких нет ни в одном учебнике:

«Ваши расчеты ошибочны, мистер. Мы украли вместе три тысячи долларов. Значит, на мою долю приходится тысяча пятьсот.

— Да? Как ты смеешь?… — он рывком вскочил на ноги. — А те шесть пуль, которыми я могу продырявить твою башку, ты не считаешь?»

В ужасе бабушка выпускает из рук «Арифметику». Нагибается, чтобы поднять ее, и в лицо ей ударяет жар принесенных ею недавно поленьев.

— Ионел! — кричит бабушка. — Какие у вас завтра предметы?

— Зоология, румынский, география…

— Значит, зоология?.. — Она берет книжку в голубой обертке и бросает ее в огонь. — Потом румынский, говоришь? — Желтоватые страницы скорежились, охваченные пламенем, и начинают потрескивать.

— Что ты делаешь, бабушка? — вскакивает мальчик, словно ошпаренный — совсем, как «молодой бандит из Чикаго», который подмигивает ему из кучи пепла своим одним глазом.

Но бабушка не отвечает. Она бросает в огонь книжку за книжкой.

Потом поворачивает пылающее лицо к ошеломленному мальчику:

— Что я делаю? Ничего… Разжигаю огонь… — И сурово добавляет, глядя на него сквозь очки: — Вон с глаз моих! Иди принеси две охапки дров, а потом поговорим. Я тоже кое-что понимаю в зоологии, душенька.

ЗНАЛИ ЛИ ВЫ КОГДА-НИБУДЬ ТАКОГО МАЛЬЧИКА, который куриному супу, жаркому и пирожному с орехами предпочел бы какую-то несчастную овощь? Нет, не из тех, которым предписана диета. Санду Бундаке совершенно здоров. Но, может быть, он просто не голоден? Как же! Можете поверить мне на слово: у него живот от голода подвело. Тогда в чем же дело? Никогда не угадаете! Придется сказать. Дело в том, что Санду Бундаке очень самолюбив. Только и всего! Настолько самолюбив, что может три дня ничего не есть, а на четвертый наесться одного луку. И все это просто так… из чистого самолюбия. Санду не допускает, чтобы его бранили несправедливо. Но мама, похоже, не обращает никакого внимания на эту благородную черту сына и бранит его беспрестанно. За всякие мелочи.

Посудите сами.

Несколько дней назад подморозило. Санду налил в бабушкины галоши примерно с палец воды и выставил их на двор. На следующий день бабушка попыталась их надеть. Но не тут-то было! Левая галоша никак не налезала. И правая тоже.

— О, господи, опять ноги опухли! — сокрушалась бабушка.

А Санду смеялся до слез. Посудите сами, разве это не смешно? Но мама его отчитала. Разумеется, Санду обиделся. И не ел целый день… По правде сказать, не ел он только за столом, потому что бабушка его любит и никогда не оставит голодным. Да и Санду «наказывает» лишь маму. У бабушки он ест — только тайком. Так, чтобы мама не знала и страдала, думая, что он голодный, чтобы мучилась и наконец попросила у него прощения. И больше никогда его не бранила… Но пока что мама и не думает просить прощения, а бранит его не переставая.

Хорошо, что есть бабушка. Увидев, что он надулся и не прикасается к аппетитно дымящейся тарелке, она сразу все понимает: «Бедный мальчик! Какой чувствительный!..» И как только обед кончается, притаскивает ему разные вкусные вещи, которые наш «самолюбивый» герой уплетает за обе щеки.

Через некоторое время Санду забывает обиду и начинает есть за столом — до тех пор, пока мама снова не разбранит его за что-нибудь.

И за что же? За какой-нибудь пустяк. Скажем, свяжет он резинкой хвосты двум котятам, крепко-накрепко. Те начинают мяукать, царапаться, лезут на стенку… Конечно, следуют замечания, Санду обижается, и вечером, за ужином, не ест. И на следующее утро не ест ничего… кроме трех блинчиков, пяти котлеток и четырех коржиков с маслом, которые ему приносит бабушка. За обедом он опять не прикасается к еде. И до вечера не ест ничего… кроме двух шницелей, цыплячьей ножки и трех ломтиков кекса, появившихся у него на столике благодаря бабушкиным заботам. К ужину он все забывает и, наверное, поел бы за столом, если бы мама не отчитала его снова. И за что же? Опять за пустяк. Скажем, за то, что он насыпал бабушке под стул ореховых скорлупок.