Чтение онлайн

— Здравствуй! Не обижайся, мама. Сама знаешь, страда.

— Знаю, сынок, знаю... Здравствуй! Проходи вперед.

Уфимцев снял кепку, повесил на гвоздь, прошел к столу, сел на табуретку.

— Чего ты с тряпками?

— Невесте одеяло хочу сгоношить. Умру, все вспомнит бабушку, как спать ложиться станет.

— А что, Лидка уже невестой объявилась?

— Вчера Юрка Сараскин приходил... Договорились на покров свадьбу сыграть.

— Вон как!

Он не знал этого, давно не был здесь, с самой весны. Может, и сегодня не зашел бы, но то нервное состояние, в котором находился с начала дождей, вконец измотало его. Захотелось поговорить с кем-то из родных, из близких, излить, что накипело на душе. Ани дома не было, и он пошел к матери.

Он любил мать, с детства привык верить ей, и каждое слово ее было ему дорого. Сейчас он смотрел на нее и с горечью отмечал, как она изменилась за последние годы, стала рыхлой, лицо ее прихватила нездоровая одутловатость.

— Рассказывай, что Аня пишет? Не собирается домой?

— По правде сказать, не знаю, вторую неделю писем от нее нет. Видимо, почта застряла, по всей области дожди идут.

— Телеграмму бы дал. Ты что, маленький, не знаешь, что делать надо? А вдруг заболела? Долго ли в ее положении...

Было стыдно признаться матери, что из-за ненастья он совсем упустил из виду, как давно нет писем от Ани.

— А где Максим? Где Физа? — спросил он.

— Максим с Физой поехали к амбарам, их очередь подошла. Говорили сегодня, двенадцать центнеров им авансу начислили.

— Ну и как, Максим доволен?

— Не пойму я нонче его. То никому в семье покою от него нету, на работу гонит, то сам дома безвыходно сидит. Или ругаться примется на чем свет стоит. И те ему не хороши, и эти не ладны, все делают не так, не по его... Тебя как только не выставит. Поссорились, гляжу?

— Да нет, — улыбнулся Уфимцев и не стал тревожить мать рассказом о стычках с Максимом.

Стукнули ворота, и Уфимцев увидел, как Максим, прихрамывая, ввел во двор лошадь, впряженную в телегу, нагруженную белыми, плотно набитыми мешками. Он провел ее возле крыльца, сделал полукруг, по двору и остановился напротив, у дверей амбара.

Вслед за первой подводой во двор вошла вторая, на мешках которой сидели двое соседских мальчишек: старший, с заправским видом кучера, держал вожжи, не спуская озабоченно-восторженных глаз с лошади, а младший, вцепившись в мешки, выглядывал из-под большой отцовской кепки, закрывавшей ему глаза. На третьей подводе сидела Физа.

Максим, привалившись спиной к телеге, ловко взвалил на себя мешок с зерном, поднялся на приступочек, распахнул дверь амбара и, держась за косяк, вошел вовнутрь, потом Максим вернулся за вторым мешком, Физа, оставив свой воз, пошла к амбару, влезла на телегу, стала придвигать мешки к краю, ставить на попа, чтобы удобнее было брать их на спину. И тут Уфимцев не выдержал: вспомнилось то время, когда они с Максимом на пару нагружали подводы зерном на току, и у него «зачесались» руки, захотелось вновь повозиться с мешками.

— Пойду помогу, — сказал он матери, срываясь с места, хватая кепку. — Один он не скоро управится.

Сбежав с крыльца, он обогнул подводу с мальчишками, пройдя под самой мордой лошади.

— Здравствуй, Физа! — крикнул он.

— Ой, Егор! — обрадованно обернулась она. — Помогать пришел? Иди, подставляй спину.

Егор любил ее, как сестру. Маленькая, смешливая, перед самой войной вышедшая замуж за Максима, она была лучшим его другом во все дни войны, вместе с ним плакала, когда было больно и тяжело, вместе хохотала до слез, когда было весело. Бывало, придут с поля домой обессиленные, голодные, сядут на крыльцо, наплачутся досыта, глядя на избитые, в цыпках ноги, негнущиеся от работы руки, и тут же уснут, прижавшись друг к другу, накрывшись старой дерюжкой. Мать, Евдокию Ивановну, они видели не часто, и все хозяйство держалось на худеньких плечах Физы. Прошло двадцать лет, как вернулся с войны покалеченный Максим, Физа родила ему дочь и двух сыновей, дочь уже стала невестой, а она по-прежнему была такой же худенькой и смешливой.

— Подставляй, говорю, спину! — крикнула она, смеясь, держа мешок наготове.

Уфимцев натянул кепку поглубже, повернулся к Физе спиной и, вскинув руки за голову, ухватил мешок за углы, выпрямился и пошел. Трехпудовый мешок показался ему легким, игрушечным. Он ступил на приступок, поднял голову и встретился взглядом с Максимом: тот стоял в проеме дверей, тяжело дыша, уставившись на Егора.

— Клади обратно, — сказал он хрипло, махнув рукой в сторону телеги.

— Зачем? — не понял Егор.

— Клади, сказал, обратно! — закричал Максим.

Он подскочил к Егору, толкнул его в плечо, мешок с мягким шлепком упал на сырую землю.

— Что ты делаешь? Ошалел, что ли? — крикнула испуганно Физа.

— Уходи! — рычал Максим, наступая на брата. — Уходи с моего двора! У себя командуй!

— Подожди. — Обескураженный Егор вытянул руку, уперся Максиму в грудь, не подпуская его к себе. — Чего ты горячишься? Я подсобить хотел.

— Смеяться надо мной пришел! Как нищему, дали крохи... Сам стаскаю, без подсобников. Разбазарил хлеб, пустил колхоз по миру... Сейчас же уходи!

— Что делается! Господи! — металась на возу перепуганная Физа. — Мамаша!

Егор даже не обиделся, он как-то окостенел весь, пораженный ненавистью Максима, отошел от воза.

— Эй, вы, петухи! — крикнула Евдокия Ивановна, вышедшая на крыльцо. — Чего не поделили? Людей постыдитеся!

Егор виновато улыбнулся, похлопал по плечам ладонями, выбивая пыль, приставшую от мешка, и пошел к воротам.

— Извини, мама, — оказал он, пытаясь превратить все в шутку. — Мои побуждения оказались не к месту. Верх взяли политические разногласия...

Евдокия Ивановна не ответила ему, может, не поняла. Она смотрела, как Максим, пятясь и надрываясь, тащил волоком к амбару мешок, брошенный Егором, и горестно качала головой.

Аня приехала на другой день.

Уфимцев только в конце дня вернулся в село. Сдав Архипу лошадь, пошел в правление, где его должен был ждать Петров, начальник автоотряда. Они договорились встретиться после полудня — следовало оформить документы на работу автомашин, но Уфимцев задержался в поле. Погода стояла неустойчивая — то дождь, то солнце, хотелось побывать у всех комбайнов, проверить, как люди и машины приспосабливаются к погоде.

Уже вечерело, когда он подошел к правлению колхоза. Очищая у крыльца сапоги, случайно взглянув вдоль улицы, он увидел, как невдалеке, всего за два-три дома, шли его дети, Маринка и Игорек. Прижимаясь к заплоту, выбирая тропку посуше, они шли друг за другом, глядя себе под ноги.

Уфимцев выронил из рук прутик и кинулся к ним прямо по грязи, не разбирая дороги. Игорек оторопел, увидел бегущего дядю, но узнав отца, крикнул: «Папа! Папа наш!» — и побежал навстречу.

Уфимцев подхватил его на руки, стал целовать в щеки, в губы, приговаривая: «Игорек! Дорогой ты мой! Как я о тебе соскучился!», не обращая внимания, что грязные сапожки сына пачкают ему плащ. Потом, не выпуская из рук Игорька, наклонился к Маринке, жадно поцеловал ее, прижал к себе.