Чтение онлайн

— Поживем, Четка. Ишшо как поживем! — вторила ему Варвара — Не зря я тебя приметила-то: мужик ты справной.

— Во грех ты меня ввела, — хмурился Четка, хотя Варварина похвала была ему приятна.

— Какой же это грех, коли любя? Не кобель ты...

— Поп я...

— Попы тож люди.

— Заповедь нарушил... Бог меня за это не простит.

— На конюшне-то... под плетьми-то... все грехи искупил,— сказала Варвара, задыхаясь от негодования.

— Может, и искупил, — неохотно соглашался Четка.

— Такой епитимьи и епископ на тебя не возлагал.

— Где уж...

Мучило Четку, что княжича не уберег. Но Варвара его и здесь успокоила:

— Жив княжич. Ничего с ним не станется. Нынче утром сказывала княгиня, что огневица у него прошла, бегает уж по терему...

— Слава тебе, господи, — крестился Четка, — Сняла ты камень с моей души. Не то казнился бы до скончания века. Руки бы на себя наложил...

— Невдомек мне, что жалостливый ты такой.

— Молчи, дура, коли своего ума нет, — обрывал ее Четка. — Дите он. И, яко любое дите, безгрешен...

Время шло. Короткие дни сменялись все более длинными ночами. Буйствовали морозы. Приходили оттепели, но не успевали люди отдохнуть, как снова подступали с северными злыми ветрами трескучие холода.

Четка совсем уж окреп, когда однажды утром набухшая дверь в подклет широко распахнулась и на пороге показался Кузьма Ратьшич — широкий в плечах, просторная шуба распахнута на груди. В руке — привычная плеть, глаза нагловато улыбаются.

Попятился Четка в угол, под спасительные образа, лицо прикрыл локтем.

— Не боись, — сказал Кузьма, перешагивая через порог и заполняя своим грузным телом почти всю камору. — Долго отлеживался ты, Четка. Нынче, сказывают, здоров.

Заморгал Четка глазами, ласковому голосу Кузьмы не верит: стоит в углу, навстречу шагу сделать боится.

— Кому сказано, не боись, — прогудел Кузьма.

— Не боится он, батюшка, — выскользнула из-под руки Ратьшича невесть откуда взявшаяся Варвара. — Робеет...

— Где робей, а где держись соколом, — сказал Кузьма, отстраняя Варвару. — Под плетьми не сробел, жив остал ся. Так нешто нынче оробел? Пришел я к тебе, Четка, с доброй вестью: снова кличет тебя князь.

Варвара часто закивала головой:

— Всё истинно, Четка. Всё — как Кузьма сказывает. Прощает тебя князь. Дай-то бог и ему и деткам его со княгинюшкой долгих лет и здоровья...

— Экая ты, Варвара, балаболка, — сказал Ратьшич. — Вот за нее молись, Четка. Пала она князю в ноги — просила помиловать. Да и жаль тебя: умная твоя голова, другого-то сразу и не сыскать... Били тебя, Четка, люто, а все ж таки щадя — не то изгнивать бы тебе во сырой земле. Попомни.

Глаза Варвары наполнились слезами.

— Иди, Четка, иди, — сказала она, крестя его издали.— И княжичи тебя ждут, и Всеволод...

— Ступай, коли зовут,— грубо оборвал ее Ратьшич.— Недосуг мне здесь с тобою разговоры говорить.

«Счастье, счастье-то какое! — радовался Четка, впервые за много дней выбираясь из подклета на морозный полдень. — Небо-то, а солнышко-то, солнышко!..»

Отроки, чистя скребницами коней, кланялись свободно вышагивающему, в развевающейся шубе, Ратьшичу, на Четку глядели со скрытыми усмешками, перешептывались между собой.

«А снега-то какие! — ликовал Четка. — А город — словно заново выстроен: купола на соборе словно угли из жаркой печи. А воздух-то, воздух!»

На княжом крыльце толпились бояре — все в нарядных, парчою и золотою нитью расшитых шубах с широкими воротниками, в дорогих, жемчугами усыпанных шапках. На поясах — мечи, в руках, унизанных перстнями, дорогие посохи.

Наперед важных бояр повел попа в княжеский терем Ратьшич. Дернул на себя обитую золоченой медью дверь, впустил в переход дымное облако пара, по-хозяйски, смело, потопал ногами, сбивая налипший снег. Четка неслышно пошаркал лапотками.

— Входи!

Посреди знакомых просторных сеней — княжеский столец (сколь раз бывал здесь Четка!), но Всеволода не видать. В полумраке теплится у смутно различимой иконы маленький огонек.

Едва держась на ослабевших ногах, Четка огляделся со страхом (снова стали одолевать его сомнения). Всеволод вышел из боковой низкой дверцы, следом за ним просунулся с сияющей улыбкой на лице розовощекий Константин. Остановился в нерешительности за спиной отца. Палец сунул в рот, в глазах — знакомые бесы...

— Прости, князь! — завопил, падая Всеволоду в ноги, Четка. — Прости и помилуй мя!..

Большой переполох учинил Ефросим в Новгороде. Две недели шумело правобережье, на Великом мосту сталкивались буйные толпы, скидывали друг друга в холодные воды Волхова, вспарывали рогатинами животы, били по головам шелепугами и кольями, раскачивали сполошный колокол, на вече кричали один громче другого:

— Не хотим Мартирия! Хотим Ефросима!..

— В воду Нездинича!..

— Шлите за Ярославом!

— Не хотим Ярослава!..

Купцы на Торгу шушукались, запирали товар под крепкие замки, заморские гости ставили на лодиях паруса, спешили до холодов убраться восвояси. На дорогах скрипели возы — и всё на запад, на запад...

Затих в кузнях веселый грохот молотков о железо, потухли горны. Не слышно было перестука кросенных станов, топоры, недавно строгавшие древесину, берегли для кровавого дела. По ночам стали пошаливать тати, темные людишки нет-нет да и пускали под охлупы боярских изб красного петуха...

Сильный стук в дверь поднял игумена с лежанки за печью. Ефросим закашлялся, повернулся на другой бок. Стук повторился.

— Эй, кто там? — спросил игумен, подходя к двери в исподнем. В неплотные доски пола дуло, обжигало холодом босые ноги. Во тьме встревоженно зашевелился Митяй.

— Отвори, хозяин, — сказал из-за двери осипший голос.— Мороз припекает, мочи нет...

— Кто таков будешь? — Но почудилось Ефросиму, будто торкавшийся был не один. Теперь снег явно похрустывал под ногами многих людей. Говорили друг с другом вполголоса.