Чтение онлайн

– Сначала они не понимали. Думали, я просто странный, – ответил Джим. – О Духах тогда было мало известно, а я ведь был одним из самых первых. Что со мной делать думали всем приходом. Решили оставить в живых и воспитать в лоне Церкви. В семнадцать лет я сбежал.

– То есть тот, кому Церковь промывала мозги с самого детства, вдруг от неё отрёкся? – Саманта Олсон не унималась. – Мы должны этому верить?

– Ты что? Думаешь, что Джим… – попробовал встать на сторону Духа Артур. – Такого не может быть.

– На серую мышь, грохнувшую полбазы морских пехотинцев, тоже никто не думал, – упомянула Саманта события, уничтожившие проект «Адекват».

– Но ведь именно Джим спас нас на «Розе», – за Духа заступились и близняшки.

– И что? – Саманту было не сломить. – Это же Дух! Он вообще мог преследовать какие-то свои цели.

Оливия тоже было собралась сказать что-нибудь (ещё не зная что), в защиту Джима, но этого не потребовалось.

– Так и было, – он неожиданно подтвердил слова Саманты. – Я просто сдержал клятву, которую дал сам себе.

– И какую же? – в раздражении Саманта поднялась и воткнула руки кулаками в талию. – Что за привычка у вас Духов, по каждому вопросу тянуть кота за яйца!

– Я поклялся никогда не оказываться на стороне тех, кто убил моих родителей, – ответил Джим.

После этих слов Дух закрыл глаза. Неким непостижимым образом Оливии – и не только ей, всем – стало понятно, что больше он не проронит ни звука. Флоренс смотрела на Джима Коллинза с искренним сочувствием. Честно говоря, он и раньше ей нравился, и не только потому, что благодаря ему им всем удалось спасти свои жизни. От Джима исходили свойственные Духам уверенность и спокойствие – такие дефицитные в их трагически сложившихся жизнях. Чисто по-женски Оливия, всю свою жизнь нуждавшаяся в защите, ценила эти качества в мужчинах, и машинально отмечала внутри себя интерес к тем из них, рядом с кем чувствовала себя спокойнее. Теренс был тоже из таких, но, положа руку на сердце, с Духом ему, как представителю Ников, сравниться было трудно.

– Ну и компашка у нас, – пробубнила Саманта, подводя черту. – Хоть сериал снимай.

– Я повторю то, что уже говорил, – сказал Лаймс. – Главное, что мы живы и у нас есть надежда. Мы ещё можем выиграть. Или, как минимум, побороться за свою судьбу.

– Раковые, поражённые болезнью клетки хотят жить не меньше здоровых. И они так же готовы биться за жизнь, они так же стремятся оставить после себя потомство, для которого сделают всё, чтобы занятое ими тело, которое они – искренне! – считают «своим», обеспечило им максимально долгое, сытое, безоблачное будущее…

Великий Отец произносил свою речь в звенящем напряжением безмолвии. Его голос, твёрдый и густой, заставляющий внимательно ловить каждое произнесённое им слово, гулко разносился по высокому залу церемоний, покрывая доверенное ему пространство до последнего сантиметра. Архонты – три женщины и семеро мужчин, облачённые в тёмно-бордовые бархатные мантии с капюшонами – сидели перед говорящим полукругом и слушали его, замерев.

Сам Великий Отец был одет в подобное же одеяние, но с оторочкой рукавов и капюшона золотым позументом. Архонты восседали на массивных, старинных, как минимум полуторавековых, деревянных стульях, с высокими, уходящими вверх спинками. Великий же отец расположился в кресле – ещё более массивном и ещё более старинном. Стояло оно пусть и на небольшом, но символически значимом возвышении – сантиметров на десять выше уровня пола, – располагая сидящего в кресле выше остальных участников Великого ареопага. Кто из присутствующих был главой Церкви в звании Верховного архонта, а кто рядовым участником заседания, было понятно с первого взгляда. В правой руке Великого Отца были зажаты затёртые деревянные чётки – тёмного вишневого дерева, с маленьким деревянным крестиком сбоку, – с которыми он почти никогда не расставался. Особенно – в ответственные минуты жизни.

– Можем ли мы винить их за это? – продолжал Великий Отец риторические размышления о «раковых клетках». – Нет, братья и сёстры. В этом не будет никакого смысла. Они такие, какими их создали – без их ведома. Примем это с покорной мудростью. Стоит ли пытаться перетянуть их на свою сторону? Сторону «здорового организма»? Тот же ответ. Это бессмысленно и не является вопросом переубеждения. Это – гораздо серьёзнее!

Великий Отец повысил голос, и некоторые из архонтов, не выдержав, заёрзали. Вступительная речь подходила, наконец, к ключевому моменту: зачем на самом деле их сегодня тут собрали? Вот что было важным – и отнюдь не риторическим – вопросом. Обычно ареопаг заседал в накинутых на головы капюшонах, исключение составляли голосования высшего уровня, а сегодня их ожидало именно оно. Когда-то, при выработке ритуального кодекса заседаний, это было признано символически верным: самые важные вопросы обсуждать с открытыми лицами, демонстрируя таким образом открытость и искренность своего выбора – перед лицом собратьев и, разумеется, самим Господом. Сегодня повестка, требовавшая голосования, была очевидна, и точно относилась к числу наиболее важных. Два стула из двенадцати, которые прежде, совсем недавно, занимали архонты Раферти и Доусон, были пусты. И остальных участников Великого ареопага это наводило на весьма мрачные мысли: по всей видимости, сегодня они должны будут сделать выбор, связанный с судьбой их недавних коллег. И выбор этот, скорее всего, будет крайне тяжёлым. Но насколько именно? Архонты пытались отгадать это по речи Великого Отца. Есть ли у серьёзно проштрафившихся перед ним Раферти и Доусона хоть какие-то шансы?

– Выбор! – продолжил глава Церкви на новом, более громком уровне звука. – Выбор простой, но не оставляющий сомнений в том, что он должен быть сделан каждым. Или мы – вся жизнь, что есть на Земле, в её теле, созданном Господом, под небесами её, в водной толще её, – или они! Порождения иной силы! Убивающей нас своим желанием жить, плодить в нашем теле своих – противных Господу – отпрысков, заменяя ими некогда здоровые части всего нашего организма.

Великий Отец сделал паузу, обведя слушающих его архонтов потяжелевшим взглядом. Каждый счёл необходимым согласно кивнуть в ответ, сигнализируя о внимании к каждому услышанному слову.

– Но даже мы, созданные по образу и подобию Божию, воспитанные верными слугами христовыми, способны поддаться на козни дьявола – на сатанинские посулы и греховные желания. Предать Царство божие во имя пира сатаны. Некоторые из нас!

Хотя внешне это было наверняка незаметно, но каждый из ареопага почувствовал в этот момент приводящий в ужас змеиный холод, скользнувший им прямо под воротники мантий, спустившийся от мгновенно обледеневших макушек вниз – по вытянутым в тревожные струны позвоночникам, – заморозивший всё, что нашёл, в трусах, и остановившийся лишь, уперевшись ледяными иглами в инстинктивно поджатые пальцы ног. Похоже, Раферти и Доусон к ним больше не вернутся.

– Но даже заражённые смертельной болезнью имеют шанс, – продолжил Великий Отец, неожиданно смягчив тон. – Господь милостив и всемогущ. И истинно раскаявшиеся исцелятся. И обретут Царствие Небесное – так же, как праведники.

Говоря про «истинно раскаявшихся», Великий Отец бросил взгляд на пустые стулья. Некоторые из архонтов восприняли это как добрый знак и даже переглянулись – с затаённым облегчением. Кто знает? Возможно, с попавшими в немилость архонтами не так всё плохо. Вероятно, им просто вставили заслуженный пистон, прилюдно унизили (воспоминания об этом в ареопаге были ещё свежи), но затем – простили. Вот к чему, по всей видимости, вёл свою речь Великий Отец. И за это, скорей всего, им и надо будет проголосовать: за низложение плюс какой-нибудь внушительного размера штраф или перевод на менее значимую должность. Ну и слава богу – можно считать, Раферти и Доусон дёшево отделались. Низложение – далеко не самое суровое наказание из тех, что выносились в Церкви на памяти участников ареопага.

Великий Отец тем временем вновь помрачнел и снизил тон до трагического:

– Брат Ангус отдал свою жизнь за дело Господа. Сестра Роза отдала жизнь свою. И оба они обрели райское бессмертие – подле Господа, в спасении и благодати. И будут вечно благословленны Им. Во имя Отца и Сына, и Святого духа. Аминь. В каждом стуке сердца!

Великий ареопаг вразнобой, но всё равно весьма дружно, почтил память агентов, погибших в операции на «Розе», повторив за боссом ритуальные слова и жест – троекратно отстучав правой ладонью по груди в области сердца.

– Но Раферти и Доусон свои души продали и тем самым погубили. И будут вечно за это прокляты! – Великий Отец сказал это так, словно поставил точку.

Архонты вновь переглянулись. Надежды на счастливый исход для их отсутствующих коллег снова начали таять. А мгновением позже и вовсе – испарились без следа.

– Корнелиус! – позвал Великий Отец, взмахнув рукой с чётками.

Совершенно до этого незаметный, одетый в монастырскую тогу старик возник словно из ниоткуда – вынырнув из-за одной из колонн, где находился всё это время. Достаточно проворно для почтенного возраста, на который он выглядел, монах проследовал к дверям зала заседаний. Скрывшись за одной из их тяжёлых двойных створок секунд на десять, он вернулся – в компании с теми, чью судьбу сегодня решал ареопаг. Раферти и Доусона ввели под охраной двух солдат Церкви. На головы их были накинуты грубые холщевые мешки. Шагали они тяжело: согнувшись и прихрамывая. Если бы не конвоиры, грубовато, но надёжно поддерживающие их под локти, не факт, что архонты вообще смогли бы передвигаться.