Чтение онлайн

Бруно Верньер-Планк предупредил ее по телефону на безупречном английском, что сможет уделить ей всего несколько минут — в десять тридцать его ждут в музее «Метрополитен», где он будет давать консультации по поводу новой экспозиции «Американцы в Париже». Либерти подошла к столику, представилась и сразу перешла к делу:

— Генри Мур, Бранкузи и Китсия Рейсом сделали, пожалуй, больше всех остальных художников двадцатого века для того, чтобы поднять спрос на современную скульптуру и ее стоимость. Как вы прокомментируете отношение мисс Рейсом к связи между искусством и деньгами?

— Эта связь перед вами. — Он чуть заметно поклонился. Сама она не помышляет о деньгах, а только принимает чеки. Он ехидно улыбнулся.

Либерти мысленно сравнила его с фигуркой в швейцарских часах: твердость, точность, высокая цена.

— Правда ли, что вы скупаете работы мисс Рейсом потому, что в свое время, как бы это выразиться… владели ею самой?

Он приподнял бровь и подлил себе в кофе горячего молока.

— Я действительно давно знаком с Китсией Рейсом…

— Сколько вы заплатили за первую приобретенную вами работу Китсии? — Она подбодрила его очаровательной улыбкой.

— Ни сантима. Я вообще не плачу за ее работы.

— Не могли бы вы уточнить, на каких принципах строится ваше сотрудничество? — Либерти достала свой «Кэмел». Месье Верньер-Планк поднес к ее сигарете огонек тонкой серебряной зажигалки размером с ее мизинец.

— Когда она уехала на Звар, мне перешло все, что осталось в ее квартире на острове Сен-Луи. С тех пор я беру ее работы на реализацию и живу с процентов.

— Кто же знал тогда, что на нее стоит обратить внимание?

— Я, мадемуазель. — Он опять поклонился.

— Итак, вы держите в поле зрения все ее работы?

— Да, — ответил он не совсем уверенно.

— Может быть, не все, месье Верньер-Планк?

— Еще кофе, мадемуазель? — Либерти отказалась. — Некоторые произведения я не могу продать без ее разрешения.

— Какие?

— Например, цикл «Кассандра», а также некоторые другие.

— Где они экспонируются?

— Сейчас припомню. — Он приложил палец к виску, и Либерти обратила внимание на его запонки из розового мрамора уж не оригинальное ли изделие Китсии? — Здесь, в «Саду скульптуры», на Зваре, в художественном музее Кимбэлла в Форт-Уорте, в парижском «Бобуре», в вашингтонской Национальной галерее, в частных коллекциях по всему миру. Одна, кажется, есть у ее дочери.

— Вы знакомы с ее дочерью?

— Разумеется.

— Действительно ли тот, кто купит картины Китсии, не может их перепродать по собственному усмотрению?

— Вы очень хорошо осведомлены, мадемуазель. Нет, не может. Это специально оговорено.

— Как именно? — Либерти затушила сигарету.

— Если владелец изъявляет желание продать скульптуру, нам принадлежит право первого выбора.

— Почему такая толстая броня?

— Броня? Очень остроумно! Потому что у Китсии есть давние партнеры, которых она не хочет подводить.

— Кажется, с одним из них я только что познакомилась, — сказала Либерти с усмешкой.

Если кабинет Арчера Ренсома напоминал Страну чудес зимой, то кабинет Раша Александера больше походил на Черный лес: ковры, стены, плюшевые гардины — все было выдержано в темно-зеленых тонах, а мебель обита темно-коричневым вельветом. Либерти также удивило отсутствие стола: Раш сидел в кресле в стиле Ле Корбюзье, перекинув ногу через стальную трубку, игравшую роль подлокотника. При ее появлении он поднялся, как кобра из корзины — стремительно и бесшумно.

Она подала ему руку.

— Не могу выразить, какое это для меня удовольствие — снова с вами увидеться! — Раш усадил ее на диван, а сам уселся в кресло напротив и опять перебросил ногу через подлокотник.

Этой позой он как будто демонстрировал собеседнику свою доступность.

Оглядевшись, Либерти спросила:

— Где же ваш стол руководителя? У Ренсома я заметила пюпитр в стиле Людовика Пятнадцатого — вам неплохо бы заиметь что-либо подобное.

— Восхитительная наблюдательность, но я предпочитаю переносной столик. В детстве у меня вообще не было стола, впрочем, как и всего остального, — и я научился удерживать книги и тетради на дощечке. Так возникла привычка, которой я верен до сих пор. К тому же письменный стол стесняет движения. А вы сегодня еще очаровательнее! И эта мини-юбка — как смело!

— Не смелее того, что было вчера на вашей дочери. Кстати, она уже пришла в себя?

Раш пристально посмотрел на гостью:

— Она в полном порядке, но, боюсь, не сможет с вами встретиться, как планировалось…

Либерти молча достала блокнот. Вопросы, заготовленные вечером в понедельник, в сегодняшнем интервью казались неуместными — подробная статья о матери и дочери с использованием сплетен превратилась в семейную сагу с интригующими интимными подробностями. Она откашлялась.

— Хотите воды? — Раш, словно зачарованный, смотрел на ее бумаги, и Либерти не сомневалась, что он отлично разбирает написанное.

Открыв чистую страничку, она решительно произнесла.

— Что вы хотите мне сообщить?

— О, это совершенно новый подход к делу!

— Я о «жутких сестренках». Кажется, так вы их назвали на прошлой неделе? У меня сложилось впечатление, что вы хорошо знакомы и с матерью, и с дочерью…

С момента своего возвращения со Звара Либерти чувствовала себя, как на «американских горках»: головокружительные взлеты, падения в бездну, резкие повороты, грозящие членовредительством. Интервьюировать Раша — не на сухие деловые темы, а по личному поводу — было все равно что встать в разогнавшейся коляске «американских горок» в полный рост.

Раш усмехнулся и не спеша набил трубку табаком:

— Вы правы, хотя с Китсией я не виделся уже много лет, да и не я один.

— Зато я виделась.

Кивнув, Раш указал ей на несколько пачек сигарет, разложенных на столе, и Либерти потянулась к «Кэмелу». Манеры хозяина производили на нее сильное впечатление, как и его хобби; он коллекционировал старинные русские иконы и картины великих мастеров — от Рембрандта до Раушенберга, пробегал по четыре мили в день и говорил на семи языках. Она как будто владела фактами, но если разобраться, знала о нем до смешного мало.

— Насколько я понимаю, Кит должна быть ободрена прогрессом «Последнего шанса». А в каком восторге ваша дочь!

— Я бы предпочел не поднимать сейчас эту тему и дождаться пресс-релиза.

— Вот как? А мне казалось, что все это — дело ваших рук!

— Ошибочное впечатление. Мне бы вообще не хотелось, чтобы моя дочь снималась в кино. К тому же с этим фильмом связано чересчур много отрицательной рекламы, да и с ней самой тоже. Для «Рейсом энтерпрайзиз» это не лучшая ситуация.

— Пожалуй… — Либерти была совершенно сбита с толку.