Чтение онлайн

Я полетел на большой пожар вдоль Рейна. Следовал курсом канала Твенте, с большим усилием набирая высоту. В течение десяти минут концентрировался на своих приборах. Они, казалось, вышли из строя. Мои верные помощники — высотометр, указатель поворота и крена, манометр и термометр — оказались бесполезными из-за разбитых циферблатов.

Ниджмеген и его новый висячий мост. Рейн схватил последний отсвет арнхемского пожара и, казалось, запекся от крови. Я попробовал настроиться на длину волны, вызвал Кенвея и Дезмонда — ответа не последовало. С моей вышедшей из строя схемой, без радио, опознавательных огней меня, очевидно, ожидала перспектива быть сбитым собственной зенитной артиллерией. Я инстинктивно проверил ремни своего парашюта. Пролетел Мёз и в Геннепе нашел железнодорожную линию, ведущую в Фолькель.

Аэродром был в темноте и основная взлетно-посадочная полоса едва различима. Иисус! Почему они не осветят взлетно-посадочную полосу? Разве не могут эти идиоты из управления полетами расслышать звук двигателя «сабре»? Я все же пикировал над контрольно-диспетчерским пунктом и покачал крыльями. Черт, определенно эти типы из зенитной артиллерии не могут распознать очертания «темпеста»!

Вдруг, словно новогодняя елка, Фолькель осветился. Наконец-то! Я снова прошел через поле, покачивая крыльями, чтобы сообщить о своих проблемах. Я увидел фары и прожектор на машине «Скорой помощи».

Я собирался сесть на «брюхо», но не мог собраться из-за своей раненой ноги, и, кроме того, левый ходовой ролик моего капота был согнут куском снаряда. Я потянул на себя рычаг, чтобы исправить положение, но ничего не вышло. Боль теперь перешла на бедро, я уже не чувствовал панель руля направления. Я очень устал. Начал свой спуск механически — быстро в 45°. Самолет реагировал слабо. Чтобы посадить его, я собрал всю оставшуюся силу. Вдруг страх, голый страх схватил меня за горло. Мне надо было перебороть видение Алекса и его горящего вещевого мешка на этой же взлетно-посадочной полосе — выключить радио и выровняться между двумя рядами световых сигналов. Во что бы то ни стало я должен успокоиться! Комок в горле грозил задушить меня… осторожно… эта тварь не должна заглохнуть… световые сигналы прошли с обеих сторон… я осторожно попытался посадить ее… еще немного… увидел первый из восьми красных огней, показывающих конец взлетно-посадочной полосы.

Сейчас или никогда! Я протаранил нос, чтобы поднять хвост, и умышленно воткнул одно крыло с элероном, чтобы немного снять шок, — иначе, возможно, я бы перевернулся.

Мой бедняга «темпест», несмотря на его семь тонн, был словно соломинка в гигантских тисках. Первый, невероятный удар… машина подпрыгнула при посадке, отшвырнув меня к противоположной стороне кабины, капот отлетел, крылья смялись, словно папиросная бумага, металлическая обшивка разлетелась в разные стороны. Я скрестил руки у себя на лице. Ужасный скребущий хриплый звук, словно наступил конец света, и удар такой силы, что резко оборвались привязные ремни Саттона Меня с силой швырнуло вперед, лицо влетело в прицельные приспособления… поток красного cвета… вывих челюсти… привкус крови во рту… скрип зубной эмали.

Неожиданная ошеломляющая тишина… струя обжигающего воздуха на лице: в огне вылетел патрон.

В плечо, через ремни парашюта, ударил нож, и неуклюжие пальцы схватили меня за оторванные рукава — «моя нога, осторожно!». Жар съедал мои легкие… чьи-то руки болезненно выдернули меня из разбитой кабины… журчали пенные огнетушители, огонь был всепожирающим. Люди кричали. Меня вытащили на сырую траву и завернули в одеяло. Миллионы ослепляющих красных и зеленых звезд давили мне на глаза под веками. Леденящий воздух заставил меня почувствовать боль. Запах эфира… острая боль в руке… забытье.

Я очнулся снова спустя четыре часа после инъекции морфия. В голове ощущалась пустота и тяжесть, и она ужасно болела. Я попытался говорить, но губы были парализованы. Все мое лицо, кроме одного глаза, было в повязках. Я был в госпитале Айндховена? В ночном свете увидел белые стены, тумбочку, графин и в поддоннике на кусочке марли маленький ржавый металлический предмет.

— Вот вы и проснулись.

Это был доктор Эверальд, который всегда старался говорить по-французски, несмотря на свой ужасный шотландский акцент.

— Ну, в следующий раз попытайся садиться лучше. И я не буду собирать кусочки железа в твоей ноге!

Боже, что с моей ногой! Вдруг… я потрогал ее… это был кусок шрапнели, который я приобрел над Рейном. Я скорее ощущал досаду, чем что-либо еще.

В любом случае меня ожидала неделя мира и тишины! Я был голоден и хотел спать. Последнее одержало верх, и я мирно уснул.

30 марта, спустя шесть дней, я вернулся в Фолькель, так как было пора отправляться в Вармвель на дежурном «анзоне», чтобы выбрать красивый, совершенно новый «темпест» с новым пропеллером «ротол». Спустя два дня меня направили в 3-ю эскадрилью 122-го авиазвена.

Какое утро! Мы находились в состоянии боевой готовности с 4.30 утра. Моя команда была измучена, и все устали и плохо выносили холод.

7.30 утра. Приказы и отмены приказов следовали один за другим, и все, казалось, пойдет плохо этим утром. Это началось, когда дизель-генераторы вышли из строя на освещенной взлетно-посадочной полосе как раз тогда, когда садился первый из трех «Спитфайров-XIV» отделения Еллоу 41-й эскадрильи. Один «спитфайр» позади его заглох на высоте 30 футов, упал и загорелся. Другой, управляемый молодым поляком Калькой, держался над полем около десяти минут; уводить в другую сторону на Айндховен было слишком поздно, да и горючего не хватало. Летчик выбросился с парашютом. Толпясь у двери рассредоточения, мы нечетко видели в облаках его «спитфайр» с опущенными шасси и закрылками, а также кружащуюся фигуру падающего летчика. Видели, как раскрылся парашют, и побежали к нему, так как его уносило ветром. Спустя час джип привез окоченевшее тело, завернутое в покрытый инеем шелковый парашют. Бедняга упал в реку Мёз, и ее ледяные воды не оставили ему шанса.

Как раз когда мрачный день с трудом подходил к концу, в небо поднялись четыре «темпеста», ведомые командиром авиационного крыла Брукером. Спустя полтора часа вернулись лишь два.

После обстрела пулеметом поезда в районе Оснабрюка и нерешительной реакции зенитной артиллерии отделение переформировалось. Вдруг Бэрри увидел четкий след дыма, просачивающегося из главного радиатора. Брукер не понимал опасности и покачал своими крыльями, чтобы попытаться увидеть. Даже в зеркале дым был едва виден. Затем вдруг «темнеет» затрясся, и в воздушном потоке образовался длинный тонкий след. Остальные самолеты быстро уходили в другом направлении и видели, что руки Брукера в перчатках боролись с огнем, надвигающимся на кабину. Вдруг его лицо осветил сильный жар — огонь проник в кабину. «Темпест» резко перевернулся, скользя на спине.

Ужаснувшись, товарищи Брукера не видели ничего, кроме его беспомощной машины. Они не видели двух теней, тихо выскользнувших из радужной мглы. Появились сверкающие следы трассирующих снарядов и мелькание больших черных крестов на крыльях «фокке-вульфов», затем они снова исчезли. Второй «темнеет» вошел в штопор, и его горящие фрагменты соединились вблизи автострады с фрагментами самолета Брукера.

8 часов. В четвертый раз в то утро Центр управления держал нас в состоянии боевой готовности, затем позже, через десять минут, отменял приказ. Каждый раз нам приходилось выходить на леденящий холод, волочить себя и наши тяжелые парашюты вверх на скользкое крыло и снимать рукавицы, чтобы подключить шлемы к кислороду и радио. Мы возвращались и как можно быстрее собирались вокруг печки, нервы были напряжены. Посмотрели на карту сектора с черной паутиной из железнодорожных линий, которые нам придется облетать на уровне земли в поиске опасных поездов с их стреляющей без разбору зенитной артиллерией.

Я внимательно следил за своими летчиками они не сказали друг другу ни слова, лишь редкие знаки, говорящие о дыме или свете.

Вдруг в коморке дневального тоненько зазвенел телефон. Все стояли как вкопанные, напряженные и с пересохшими ртами.

— Назад в нормальное состояние, 15-минутная готовность.

Крики ярости, пинки ногами в несчастливое ведро с углем — чувство обмана намного превышало чувство облегчения. Я излил свое плохое настроение на В., одного из молодых летчиков, который робко прятал свои веснушки и испуганное лицо. Вчера или позавчера болван бросил свой парашют па лужу масла и не доложил об этом. Масло впитывается в плотные складки шелка более въедливо, чем огонь, — парашют в этом состоянии не выдержит резкого толчка при раскрытии, даже при средней скорости.