Чтение онлайн

Два «фокке-вульфа» попытались втянуть меня в воздушный бой, но я быстро ушел от них, прорываясь под ними. «JF-H», пилотируемый австралийцем Беем, был в трудном положении, его двигатель дымился. Он вступил в бой с «мессершмитом», который защищал себя очень ловко — постепенно уменьшая скорость, начинал двигаться вверх. Я прогрохотал в направлении «Мессершмита-109» и поразил его, как минимум, двумя снарядами в корневую часть крыла. Ошеломленный летчик инстинктивно изменил свой поворот, и Бей, находящийся в то время в удобном месте, начал, в свою очередь, стрелять, снова поражая его. Немец, охваченный паникой, снова перевернулся — я стрелял — он поспешно уходил — Бей стрелял — немец на какое-то мгновение повис в воздухе, затем на одном из его крыльев заплясало пламя. Летчик попытался выброситься с парашютом, но его парашют не раскрылся.

Наконец мои «темпесты» начали перестраиваться, и сразу два осторожно отказались от потасовки. Немцы отступили и повернули назад один за другим. Они пикировали в направлении Гроссеиброда, откуда в небо поднимался столб дыма — вероятно, горели два самолета «арадо».

Запоздалый «фокке-вульф» проскользнул между нами и отчаянно покачал своими крыльями. Сопровождаемый Беем, я сразу же пошел за ним и выпустил длинную очередь огня, но затем вдруг мое орудие с грохотом затряслось: закончились боеприпасы. Тем не менее «фокке-вульф» замедлил ход и начинал дымиться, я, должно быть, все-таки попал в него. В свою очередь, Бей стрелял прямой наводкой и разбил его. Он лопнул, словно спелый помидор. На этот раз парашют все же раскрылся.

Солнце село далеко за датскими островами. Мой патруль перевели в светлые сумерки. Я посчитал самолеты: два, четыре, восемь, десять, одиннадцать, а затем и два других. Полную информацию было трудно собрать, вероятно, некоторые повреждены.

Со включенными аэронавигационными огнями мы летели назад к Фассбергу глубокой ночью. Очертания ландшафта уже становились расплывчатыми. Теплый вечерний воздух нежно качал моего «Гранд Чарльза». Когда мы достигли аэродрома, выпустили шасси и опустили закрылки, мне стало интересно, что бы Митчелл, наш инженep-офицер, сказал, если бы я привел ему назад 13 самолетов из 24.

Вскоре после этого наступило перемирие, словно закрылась дверь. Восемь дней неразберихи — не поддающаяся четкому объяснению смесь радости и сожаления. Шумное празднество, за которым последовали длинные периоды спокойствия и мертвая непривычная тишина, тяжело висевшая над аэродромом, накрытыми брезентом самолетами, пустыми взлетно-посадочными полосами. Освобождение от нервного напряжения было ужасным, таким же болезненным, как и хирургическая операция.

Вечер в столовой был словно бдение. Летчики тяжело опустились в кресла — никто не говорил ни слова, не пел и не делал ничего другого. Где-то около 11 часов Бей включил радио. ВВС сообщали репортаж с улиц Лондона и Парижа, где население почувствовало себя действительно свободным. Все глаза устремились на радиоприемник, и в них вы могли прочитать что-то вроде ненависти.

Это было настолько безошибочно и к тому же настолько удивительно, что я вопросительно посмотрел на Кена. Я услышал треск разбитого стекла — кто-то швырнул бутылку в приемник. Эти люди без смущения выставляли напоказ свое чувство облегчения и освобождения.

Летчики вставали и уходили по одному, и в конце концов в безмолвной столовой остались лишь мы с Кеном и сонный бармен. Из разбитого приемника все еще слышался слабый шепчущий шум.

Я снова посмотрел на Кена. Слова не требовались, мы оба все поняли. Прошло полчаса, а возможно, час. А затем вдруг, клянусь, я почувствовал, что все они были тут, вокруг нас, в тени и сигаретном дыму, словно дети, которых несправедливо наказали.

Маккензи, Джимми Келли, Мус Мансон, молодой Кидд, Боун, Шеферд, Брукер, Гордон… в тех же темных униформах с потускневшими золотыми полосками; Мушот, Мезиллис, Беро, Пьер Дегай — все те, кто отправился одним прекрасным утром на своих «спитфайрах» или «темпестах» и не вернулся.

— Ну, Пьер, вот так. Мы им больше не нужны.

Мы пошли спать, и я тихо закрыл дверь, чтобы не разбудить бармена, который уснул на табуретке.

И чтобы не потревожить тех, других.

К сожалению, было правдой то, что мы больше не нужны никому, и нас заставили понять это довольно быстро. Увольнения отменили, кресла в самолетах оставили только для старших по званию; бесконечные булавочные уколы, которые, возможно, были непреднамеренными, но от этого ранили не меньше.

Я получил записку из министерства авиации, подписанную генералом, что в знак особого расположения меня оставили лейтенантом в резерве.

12 мая в Бремерхавене состоялся большой воздушный парад и произошла трагедия — самолеты моего отделения стали катастрофически ломаться менее чем в тысяче футов от земли. Я вспоминаю о раскрытии парашюта как раз перед падением на землю, грохот при падении самолета, меня самого, бегущего, как во сне, словно я сумасшедший, к четырем столбам черного дыма, ошеломленного внезапностью бедствия. У своих ног я увидел вывернутый труп одного летчика, врезавшегося в землю со своим нераскрывшимся парашютом. Затем в луже бензина тело, пожираемое огнем, и дальше, в 20 ярдах, остов другого самолета, напоминающего бесформенную массу в почерневшей воронке, обуглившееся тело и кости где-то под кусками металла.

Наверху над нами 30 самолетов авиазвена, рассеянные по небу, летающие поодиночке, озадаченные, покачивали своими крыльями, пытаясь понять, что случилось.

Авиазвено отправилось в Копенгаген. В течение нескольких дней в Каструпе нас охватило опьяняющее чувство свободы. Скоро страх вернулся и завладел мной — боязнь своего собственного самолета из-за катастрофы в Бремерхавене, которая стояла у меня перед глазами; страх, который искажает и разрушает все рефлексы человека.

Наступило 1 июля. Если бы я мог читать приметы, я бы не полетел против своих инстинктов.

У моего «Гранд Чарльза» потекло масло, как раз то же самое случилось 12 мая. Я отказался отменить полет и взял другой самолет.

Мой самолет летел безупречно сзади, низко над толпой и крышами, украшенными красными флагами с белыми крестами. Как только гремлины, которых я подсознательно боялся, казалось, ушли, я расплатился за глупую ошибку против здравого смысла. Мои шасси вышли только наполовину, двигатель не реагировал как раз тогда, когда это было крайне необходимо. На скорости 200 миль в час мой «темпест» промчался через контрольный трейлер и развалился, разбрасывая на тысячу ярдов раздавленные фрагменты крыла, двигателя и хвоста самолета. «Скорая помощь» подобрала меня невредимым, потрясенным, смутно осознающим, что это было последнее чудо, финальный бросок судьбы.

27 августа 1945 года. Я обратился с просьбой о немедленной демобилизации, и она была удовлетворена. Тем утром я пошел попрощаться с Бродхёрстом и ВВС Великобритании. Тогда 122-м авиазвеном командовал новозеландец Макки. Я по-особому простился со своим «Гранд Чарльзом». Я поднял его высоко в безоблачное летнее небо, так как только там я мог должным образом попрощаться с ним. Мы вместе в последний раз поднялись прямо к солнцу. Сделали петлю один раз, возможно, два, с любовью выполнили несколько снижений, тщательные перевороты, так, чтобы кончиками пальцев я мог убрать вибрацию его гибких, послушных крыльев.