Чтение онлайн

Я конечно очень бы удивился такому странному вопросу, если бы не зналъ его; но я ужъ давно привыкъ къ самымъ неожиданнымъ «началамъ» нашихъ встрчъ и разговоровъ.

— Я не знаю, завидуете ли вы ему, но вы вовсе не должны ему завидовать, — отвчалъ я. — У васъ обоихъ свои особыя дороги, на которыхъ вы не встртитесь — ни вы у него ничего не можете отнять, ни онъ у васъ ничего не отниметъ. На мой взглядъ между вами не можетъ быть соперничества, а слдовательно и зависти съ вашей стороны я не предполагаю… Только скажите, что значитъ этотъ вопросъ, разв васъ кто нибудь обвиняетъ въ зависти?

— Да, именно, обвиняютъ въ зависти… И кто же? Старые друзья, которые знаютъ меня лтъ двадцать…

Онъ назвалъ этихъ старыхъ друзей.

— Что же, они такъ прямо вамъ это и высказали?

— Да, почти прямо… Эта мысль такъ въ нихъ засла, что они даже не могутъ скрыть ее — проговариваются въ каждомъ слов.

Онъ раздражительно заходилъ по комнат. Потомъ вдругъ остановился, взялъ меня за руку, и тихо заговорилъ, почти зашепталъ:

— И знаете ли, вдь я дйствительно завидую, но только не такъ, о, совсмъ не такъ, какъ они думаютъ! Я завидую его обстоятельствамъ, а именно вотъ теперь… Мн тяжело такъ работать, какъ я работаю, тяжело спшить… Господи, и всю то жизнь!.. Вотъ я недавно прочитывалъ своего «Идіота», совсмъ его позабылъ, читалъ какъ чужое, какъ въ первый разъ… Тамъ есть отличныя главы… хорошія сцены… у, какія! Ну, вотъ… помните свиданіе Аглаи съ княземъ, на скамейк?.. Но я все же таки увидлъ, какъ много недодланнаго тамъ, спшнаго… И всегда вдь такъ — вотъ и теперь: «Отечественныя Записки» торопятъ, поспвать надо… впередъ заберешь — отрабатывай, и опять впередъ… и такъ всегда!.. Я не говорю объ этомъ никогда, не признаюсь; но это меня очень мучитъ. Ну, а онъ обезпеченъ, ему нечего о завтрашнемъ дн думать, онъ можетъ отдлывать каждую свою вещь, а это большая штука — когда вещь полежитъ уже готовая и потомъ перечтешь ее и исправишь. Вотъ и завидую… завидую, голубчикъ!..

— Конечно, все это такъ, сказалъ я, — и все это очень грустно. Но обыкновенно на подобныя разсужденія замчаютъ, что необходимость работать — большая помощь для работы, что при обезпеченности легко можетъ явиться лнь.

— И это бываетъ, конечно, но если кто залнится и ничего не скажетъ, такъ значитъ ему и нечего сказать!

Онъ вдругъ успокоился и сдлался кроткимъ и ласковымъ.

Такіе внезапные переходы бывали съ нимъ часто.

Это свиданіе мн особенно памятно потому, что нашъ дальнйшій разговоръ больше чмъ когда либо убдилъ меня въ его ко мн участіи. Совты, которые я въ тотъ день получилъ отъ него, принесли мн не мало пользы и долго служили большою нравственной поддержкой. Но все это уже мое личное дло и я ограничиваюсь только приведеннымъ выше разговоромъ о «зависти». Я счелъ себя вправ передать его, потому-что онъ указываетъ на печальную сторону дятельности многихъ нашихъ писателей, и по преимуществу дятельности Достоевскаго.

Я знаю, въ какую тоску, въ какое почти отчаяніе приводили его иногда отсутствіе денежныхъ средствъ, забота о завтрашнемъ дн, о нуждахъ семьи. Онъ почти всю жизнь не выходилъ изъ денежныхъ затрудненій, никогда не могъ отдохнуть, успокоиться.

Все это тяжело отзывалось на его произведеніяхъ и почти ни однимъ изъ нихъ онъ не былъ доволенъ. Онъ работалъ всегда торопясь, часто не успвая даже прочитать имъ написаннаго. А между тмъ вдь онъ писалъ не легкіе разсказы. У него иногда, въ горячія, вдохновенныя минуты, выливались глубоко-поэтическія сцены, страницы красоты необыкновенной, которыхъ очень много въ каждомъ его роман. Но этого было мало: у него бывали глубокія психологическія задачи, въ его голов мелькали оригинальныя и замчательныя ршенія серьезныхъ нравственныхъ вопросовъ. Тутъ минутъ горячаго вдохновенія оказывалось недостаточно, требовалась спокойная работа мысли, а обстоятельства не давали его мысли спокойно работать. Потому то въ его романахъ такъ много неяснаго, запутаннаго, потому то его романы, и въ особенности послдніе, широко задуманные, въ общемъ производятъ впечатлніе только матерьяла для настоящихъ романовъ, представляютъ собою нчто странное, тяжелое, страдающее отсутствіемъ художественной формы.

Больной, измученный, онъ уставалъ больше и больше; но уставалъ не мыслью, не чувствомъ, а просто уставалъ физически. Ему трудно становилось работать и онъ работалъ медленно. Онъ заране продавалъ свой романъ, который ожидали съ нетерпніемъ. Редакція то и дло понуждала его высылать скоре рукопись. Эти понужденія раздражали его, онъ волновался, спшилъ, посылалъ начало и потомъ, торопясь продолженіемъ, почти забывалъ это начало. По мр развитія романа являлась необходимость измнять то то, то другое, но исполнить этого уже не было возможности — то, что нужно было измнить и переработать, оказывалось уже напечатаннымъ. Такимъ образомъ являлись великолпные эпизоды, но въ общемъ романъ представлялъ довольно безформенное и во всякомъ случа невыдержанное произведеніе.

Онъ самъ отлично сознавалъ это и подобное сознаніе для художника являлось горькимъ мученіемъ. Онъ сознавалъ, и въ то же время ему болзненно хотлось, чтобы другіе не замчали того, что онъ самъ видитъ. Поэтому всякая похвала доставляла ему большую усладу: она его обманывала. Поэтому замчаемое имъ въ комъ либо пониманіе его промаховъ раздражало его, оскорбляло, мучило…

Но я свидтельствую, что самъ онъ, въ иныя откровенныя, теплыя минуты, признавался въ своихъ промахахъ, и скорблъ, что судьба ставила его въ невозможность во время исправлять ихъ. Это было горе, горше котораго не можетъ и быть для творца-художника! И передо мною такъ и стоитъ блдное, изнеможенное лицо его въ минуты этихъ мучительныхъ признаній.

Я помню одинъ случай. Говоря въ одной изъ газетъ о «Подростк», указывая на прекрасные эпизоды и достоинства этого романа, я все же долженъ былъ сказать и объ его большихъ недостаткахъ. Черезъ нсколько дней я пришелъ къ Достоевскому. Онъ встртилъ меня какъ человка глубоко его оскорбившаго и между нами произошелъ настолько крупный разговоръ, что я взялъ шляпу и хотлъ уходить. Но онъ удержалъ меня, заперъ двери своей рабочей комнатки и началъ оправдываться, доказывать мн, что я ошибался въ стать моей.

Дло было въ старик Макар Иванович, одномъ изъ самыхъ любимыхъ имъ дйствующихъ лицъ «Подростка».

Онъ сталъ объяснять мн Макара Ивановича. И конечно теперь я ужъ не могу взять на себя безпристрастнаго сужденія о «Подростк»: я знаю этотъ романъ не такимъ, каковъ онъ въ печати, а такимъ, каковъ онъ былъ въ замысл автора.

Достоевскій говорилъ часа два, пожалуй еще больше, и я могъ только сожалть о томъ, что не было стенографа, который бы записывалъ въ точности слова его. Если бы то, что онъ говорилъ мн тогда, появилось передъ судомъ читателей, то они увидли бы одинъ изъ прекраснйшихъ образовъ, когда либо созданныхъ художникомъ.

— Такъ вотъ что такое Макаръ! — сказалъ Достоевскій, заканчивая свою горячую рчь и мгновенно ослабвая. — И неужели вы теперь не согласитесь, что вы написали совсмъ не то, что вы меня обидли, и я имлъ полное право на васъ сердиться?!

Мн тяжело было объяснить ему, что сегодняшній Макаръ не тотъ, о которомъ я говорилъ, судя по напечатанному тексту… Я испугался того впечатлнія, которое произвели на него слова мои: онъ сдлался вдругъ такимъ страдающимъ, такимъ жалкимъ. Онъ сидлъ нсколько мгновеній неподвижно, опустивъ голову, сжавъ брови — и вдругъ поднялъ на меня глаза, въ которыхъ не было и тни ни недавняго раздраженія, ни недавняго восторга. Эти глаза были кротки и очень печальны.

— Голубчикъ! — сказалъ онъ, особенно задушевно выговаривая свое любимое ласкательное слово. — Я знаю, что вы правы и вы знаете, что я люблю то, что вы пишете, потому что выпишете всегда искренно; но мн было такъ тяжело, что именно вы дотронулись до самаго больного мста!.. А теперь забудьте что я наговорилъ, и я тоже забуду… Довольно… довольно!..

Онъ предложилъ мн вмст пройтись; но на улиц былъ такъ мраченъ, молчаливъ и раздражителенъ, что мн стало тяжело и я съ нимъ простился.

Окончивъ «Подростка», то-есть, высказавъ любимыя мысли, воплотивъ образы, давно мелькавшіе въ воображеніи, Достоевскій не могъ тотчасъ же приняться за подобную же работу — за новый романъ. А между тмъ работать было нужно по двумъ причинамъ: во-первыхъ, всякій день выставлялъ новыя явленія общественной жизни, которыя живо затрагивали мыслителя-психолога, о которыхъ хотлось сказать ему свое слово; во вторыхъ, работа требовалась для жизни, для содержанія семьи, для окончательнаго устройства запутанныхъ длъ, которыя, наконецъ, мало-по-малу начинали распутываться. Необходимо было ршиться на какую нибудь работу. О новомъ редакторств нечего было и думать — оно надоло, и въ его успхъ, въ его пользу уже не врилось.