Чтение онлайн

Несмотря на то, что на дворе стоял август, я мерз. Этому способствовала вползающая с улицы сырость, непрекращающегося дождя.

«Прекрасно действовал душ, вода — мягкий, внятный носитель тепла, вода на время вселяла свою текучую природу в оставленные без дела сосуды и ткани».

Но вода не только благо, она умеет не только лелеять, но и мучить.

— Кипяченая, она с каждым глотком обнаруживала все большую инородность. Как будто организм по своей чистоте обогнал воду и ее, в общем–то почти отсутствующий запах бил в ноздри, и казалось, что всякое вещество, пусть даже и кипяченая вода — всего лишь падаль чего–то более подвижного и чистого».

Именно, именно, именно.

«Первые дни это балансирование на тепловой грани. Организм осознавался сонмом непонятно чем и как примирявшихся сил. Тошноты и мрения, водовороты судорог и болезненные ощущения пустоты. Геометрической ясности не было в противостоянии тепла и холода в объеме организма, по столь сложному рисунку взаимодействовали эти самые чувствительные противоположности. Призрак математической гениальности теснился в мозгу Иннокентия, когда он размышлял об этом».

«Сон, против ожидания, стал тревожнее и неустойчивее и не доставлял былого облегчения. Иннокентий, прикрывшись прохладным одеялом, не плыл теперь в пространстве, где обмирает тело и тают одна за другой оболочки, прикрывающие сознание. Теперь комочек сознающего «я» терялся в хаосе процессов, вырвавшихся из тисков физического здоровья. Первым, что осознавалось по утрам, была слабость. Она была схожа с пустотой. Он ощущал части своего тела по отдельности, росло количество ноющих пропастей между этими частями. Раньше тело было все целиком, было центром, теперь стало периферией и даже неизвестно чего. Трудно было заставить себя встать. Иннокентий применял усилие воли, но оно включалось не с первого раза. А включившись, воля делала свое дело несколько грубо, неодинаково влияя на те части тела, на которые обязана была влиять одинаково. Пищеварительный монстр (монстр! монстр!), который агонизировал в организме Иннокентия, временами трепетал так, что у юноши темнело в глазах. Тогда он ложился, ожидая, что это животное тошноты, привычно поворочавшись в грудной клетке, уляжется».

Это мои, мои ощущения на третий–четвертый день голодания, только записанные так подробно, как я бы не смог. Я был благодарен этому выдуманному Иннокентию и тому, кто его выдумал. Вот кто, наверное, настоящий монстр, хотя он наверняка не испепеляет людей взглядом, живет с тихою супругой, наплодил детишек. А может, спился. Хотя, вряд ли. Слишком много в тексте попыток заковыристостью стиля, особого рода позерства. Такие не способны на бескорыстно романтический образ жизни, слишком любят себя, обожают любоваться извивами своей необыкновенной психики, но не забывают от интересах тела и его положении среди прочих тел.

Итак, я читал, как голодают и голодал сам. Мне было похуже, чем Иннокентию. Я не мог сделать себе клизму, как это требовал профессор Николаев. Недоступны оказались мне и продолжительные прогулки, мой равелин был теснее Иннокентиева. Открыв балконную дверь и просунув сквозь шторы толстую, небритую физиономию, я дышал прохладным и влажным воздухом, дышал часами, а потом занимался физическими упражнениями, дабы подтолкнуть вперед обмен веществ. Приходилось себя сдерживать, дабы люстра в комнате подо мной, раскачивалась не слишком. Без воздуха и движения, я погиб бы от продуктов распада, плодившихся в моих внутренностях. Тошнота (даже худшая, чем та, что мучала Иннокентия) одолевала меня, томила, душила, мутила. Слава Богу, доступен был душ. Единственное, что меня смущало, это не залью ли я соседей снизу. Ванная комната Валерика не была оснащена полиэтиленовой шторой, и когда я топтался в ванне, подставляясь бодрящей струе, значительная часть воды лилась по жировым складкам на пол.

И сон, спаситель сон, не приносил облегчения, но насылал мучительные видения. Пока накормленный невкусной кашей и усыпленный мною хозяин тихо похрапывал на кушетке, я ворочался на одеялах и пальто, сложенных у противоположной стены. Мне спалось, но с третьего дня голодовки, закрыв глаза, я погружался в один и тот же сюжет, примерно в одно и то же его место. Я иду мимо кустов пожухлой сирени по улице Байкальской, в моем родном Краснобельске, мимо этих пожухлых грязных кустов, окруженных полуметровым деревянным заборчиком, заборчиком некрашенным, растерзанным временем и мальчишками; я подхожу к углу своего пятиэтажного, панельного дома, номер 11. И останавливаюсь. Стена шершавая, побелка осыпается, в окне первого этажа цветочный горшок и спина старинного телевизора. Мне неохота заворачивать за угол, неохота входить в подъезд и подниматься на третий этаж по замусоренным, безнадежным ступеням. Неохота отворять дверь квартиры, неохота погружаться в душный канал коридора, заваленный ботинками и прокисшими шлепанцами. Душно, душно.

Я просыпаюсь и, раскачивая внутри волны темной мути, бреду к балконной двери и начинаю дыхательные упражнения…

Дочитав почти до конца эту, изрядно поднадоевшему мне своим назойливым естеством книжку, я неожиданно обнаружил, каков итог голодательных усилий моего друга Иннокентия. Он сбросил в конце мучительной недели «шесть с половиной килограммов». Не удержавшись, я рассмеялся — всего–то?! Слишком рано я заговорил о нашем сходстве. Стоило ли так убиваться, ради подобного результата? В мгновение этот тоскливо–надуманно образ «облегчился» в моем сознании. Нет, я остался ему благодарен, весьма благодарен, за тот первый укол счастливого сравнения. Я ничего не забыл и готов ему отплатить, тою же монетой. Но где сыщешь менял, владеющих способом перевода валюты немыслимой в вымышленную. Спасибо тебе парень, но надобно плыть дальше.

Итак, я засмеялся. Над героем, автором и даже над методом профессора Николаева. Смеялся нечеловеческим смехом, смеялся так, что разбудил Валерика. Он, полежав некоторое время в темноте, окруженный подозрительными и мощными шумами, вдруг спросил меня:

— Послушай, а ты кто все–таки, такой?

208–230

Султан, наклонился к розовому кусту, его ноздри коснулись лепестков самого крупного бутона. Медленнее пчелы, сосущей нектар, лоснящийся нос добыл из цветка аромат. Глаза сладострастно закрылись. Когда томное тело изволило распрямиться, секретарь таинственно прошептал.

— Это «Голубая диадема», ее запах особенно хорошо, после небесного полива.

Правитель молча прошествовал к следующего кусту, где снова проделал только что, описанную процедуру.

— Это «Звезда Бомбея», — пел Руми, — ее утренний запах обманчив, свое сердце она открывает лишь вечером.

Говоря это, секретарь глядел поверх жирной спины своего господина в сторону каменных ворот розария. Туда же глядели все шестеро метеорологов, вооруженных автоматами. Объяснялось это внимание просто — в проеме ворот возникла человеческая фигура. Единственный, кто не подозревал об этом, был султан. Расставшись со «Звездой Бомбея», он шаркающей стариковской походкой, направился к наиболее пышному и одновременно дикому, растительному чуду.

— «Врата вечности», — негромко, но торжественно, возгласил Руми, стараясь держать в поле зрения и султана и того, кто стремительно и бесшумно к нему приближался.

— Почему они не пахнут? — удивленно, и как бы ни у кого, спросил султан. Секретарь счел нужным ответить.

— Ворота вечности невидимы для того, кто в них входит.

Спина правителя дрогнула. Он попробовал распрямиться, но было поздно. Над ним длинно сверкнуло искривленное лезвие. Голова медленно отвалилась от туловища, в гущу розового куста хлынула красная кровь. Тело медленно встало на колени. Со стороны могло показаться, что султан, погрузив лицо в куст, продолжает дышать несуществующим ароматом.

Принц, отбросив меч, обвел тяжелым взглядом метеорологов, потом поглядел на бывшего секретаря.

— Я проговорился, — сказал он.

— Теперь это уже не важно, — прошептал Руми.

— С сего дня повышаю вам жалованье вдвое, — сказал принц автоматчикам, — передайте это всем, кто служит во дворце.

Метеорологи наклонили головы. Прежде обещание денег они слышали только от Руми, теперь им было приятно услышать это от нового хозяина.

Заговор против сумасшедшего султана оформился давно. С течением времени, его участниками сделались все обитатели дворца. Последние несколько месяцев Ага жил в окружении людей, которые все, без исключения, желали его смерти, но тем не менее выполняли его прихоти и подыгрывали в самых несуразных и нелепых спектаклях. Решительное наступление откладывалось по двум причинам. Первая — правителя охранял его гигантский, почти мистический авторитет. В его присутствии, ненависть скисала и съеживалась, и самая решительная рука была не в состоянии сжать рукоять отравленного кинжала. Вторая — никак не удавалось выведать комбинацию шифра в замке павильона, стремительно спящей красавицы. Год назад Руми рассказал принцу о северной девочке, о ее фантастическом происхождении. В сердце юноши произошло извержение, оно воспылало. Это была не банальная влюбленность. Принц, несмотря на все ухищрения и причуды отцовского воспитания, вырос сообразительным человеком, он понял — воссоединение с этим существом даст ему нечто большее, то, чем не обладал ни один фараон, ни один президент. То, что нельзя купить за деньги или даже ценой собственной жизни. Правда, он не мог себе представить, что именно.

Только мечта об обладании ею — не только девой, но и дивной ее силой — помогала ему сдерживаться и притворяться прежним Тебеем. Кроме того, так советовал Руми, человек, которому он верил всецело. Отцов секретарь открыл ему глаза, пробудил от искусственного сна наяву, подарил весь мир. Рискуя головой, он объяснил принцу, что у него нет никакой астмы, что кроме мужчин на свете есть еще и женщины, кроме тупо отредактированной Махабхараты, существуют другие книги, кроме их наркотического острова, есть еще остров Манхеттен, кроме дутара, саксафон. Принц тайком смотрел кино и ни разу за два года на этом не попался, ибо все во дворце следили за тем, чтобы этого не произошло. Да что кино, к нему тайком приводили женщин. Куда они исчезали после встреч с ним, принц не интересовался. Один лишь султан считал, что поставленный им над жизнью третьего сына эксперимент продолжается и, притом в максимально чистом виде. О целях этого эксперимента, юноша ничего не знал и не мог представить себе, что планы отца, в общем, совпадают с его собственными. Он был уверен, что старый самодур растит девчонку для себя. А тот всего лишь медлил, пытаясь развить в сыне способность к размышлению о возвышенных предметах. Для начала о дожде, потом о божестве. Без этого союз чистого, старомодного мальчика с существом высшего порядка, вряд ли мог бы получиться прочным. По мнению султана.