Чтение онлайн

Он прямо посмотрел в это знакомое лицо, с наслаждением открытия "читая" его заново. Пристальный взгляд, подобно пальцам слепца, вновь и вновь пробегал по дряблой тонкой коже с красноватыми прожилками у мясистого носа, по черноватой усталости вокруг глаз, по каким-то бородавчатым наростам у сухих морщинистых губ. Он раз за разом, как начинающий ученик, трогал клавиши, собирая в единую мелодию эти разрозненные ноты бытия, обращенного к нему с вопросом – цветы и лужайки, набрякшие веки женщины, небо и свечи, цветение и увядание. И мелодия вдруг зазвучала – озарение снизошло, осенив его пониманием: "Смирение, Ехи, смирение! И ты обретешь покой. Самоубийство – искушение все той же гордыни, не умеющей смириться с поражением… Нежность, жалость, любовь. И больше ничего. Все, что плюс и минус, красота и безобразие, добро и зло, входят в Высший замысел, ни нарушить, ни изменить который ты не в праве.

– Здравствуй, Йохи. Рада видеть тебя.

– Здравствуй, Иза. Такое чудесное утро.

– Ты останешься к обеду или погостишь у себя?

– Я должен срочно вернуться домой, – он даже слегка попятился, словно боясь, что не найдет в себе сил уехать. – Ты прекрасно выглядишь… А эта девушка… Анна – тут?

– Меня давно уже не навещали твои племянницы, – впервые матушка Стефания позволила намек на то, что знала больше, чем считала нужным показать.

– Спасибо, сестра. За твое сердце и все это, – он махнул головой окрест, как бы забирая в "раму" раскинувшуюся перед ним картину. – Спасибо.

– Я всегда жду тебя здесь, Йохим.

В то время, как звучали слова настоятельницы он уже удалялся, размашист шагая к воротам. А позже, вспоминая этот день, матушка Стефания могла поклясться, что видела подошвы светлых ботинок Йохима, не касавшиеся гравия.

"Нежность, жалость, любовь. И больше ничего. Ничего." – Он стремительно шел к машине, стараясь не расплескать дарованного ему вдруг Понимания. И не заметил, как метнулась к изгороди серая неприметная тень…

Машина рванулась с места и понеслась вниз, радостно рассекая весну. Он достал из кармана ненужный теперь металл и далеко метнул его в бездну сильным изящным движением. Пружина, до предела напряженная, вдруг ослабла. Покойная, блаженная радость опустилась в душу. И вместе с ней зазвучала музыка.

Торжественная и веселая, любимая – живущая рядом и незамеченная, прошедшая мимо: Битлы и органные мессы, оперные арии и серенады, напевы бродяжек, фокстроты, вальсы и симфонии – все это, собранное воедино, сейчас звучало в полную мощь, празднуя победу. Преисполненный всепонимания и всепрощения, он стал прекрасным и сильным, а примирившийся с ним мир – его миром, послушным, понятным, преданным. В установившейся гармонии не срабатывало одно совсем маленькое, несущественное звено – тормоз "седана", не желающий подчиняться…

Музыка ещё звучала в его голове, когда он понял, что летит в голубом воздухе над изумрудными равнинами и пробуждающимися полями, оставив на дороге кучку поверженных столбиков. Понял, но не удивился и почему-то – не испугался.

Антония задержалась на Острове, чтобы немного побыть с матерью. Остина срочно увезли в клинику с подозрением на повторный инфаркт и Алиса не находила себе места, оставшись по просьбе мужа в пустом доме. "Мне кажется, тебе пора поговорить с дочерью", – сказал он на прощание и значительно сжал её руку. Санитары погрузили носилки в салон вертолета, серая букашка взвилась, подняв вихрь песка и сухих листьев.

Алиса не слышала, как сзади подошла Тони, обняв за плечи. Она резко обернулась, льдисто-голубые и крыжовенно-зеленые глаза встретились, сверкнув тревогой и болью.

– Почему ты не вышла проводить отца?

– Я не смогла… Наверно, сейчас не время, но мне так нужна правда, мама. Просто для того, чтобы жить дальше…

Алиса привела Антонию в кабинет Остина – она уже привыкла, что все значительные моменты в х жизни обсуждались именно здесь. Но за письменный стол не села, предложив Тони расположиться на диване. А сама подошла к окну, тщетно пытаясь различить в пасмурном небе исчезающую летучую точку. "Благослови меня, Остин!", – подумала она и решительно села рядом с Тони.

– Девочка, мы уже давно, лет шесть-семь, готовили с Остином это признание… Но ты не представляешь, как это трудно решиться сказать себе: пора! Все время находишь предлог, чтобы избежать боль, стараешься обойти гиблое место… Вот ты даже не спросила меня, как Готтлиб – малыш мало занимает тебя. И я, верно, была в твоем возрасте такой же… Но потом, повзрослев, став женой и хозяйкой, я страстно захотела стать матерью… Помнишь, мы заговорили с тобой о попытке самоубийства… Я была совсем молоденькой и очень любила парня, а он нелепо погиб. Мне было девятнадцать, я приняла таблетки, включила газ…И даже не подумала о ребенке, которого уже носила. Меня спасли, но вместе с нерожденным ребенком я потеряла и способность к материнству…

– Как потеряла? А я? – поправила её Тони.

Алиса посмотрела в глаза дочери и чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, цепляясь за звуки, как за спасение, раздельно произнесла: "Ты не моя дочь".

Они сидели рядом на диване, как провинившиеся ученицы, не смея поднять головы и нарушить молчание, похожие друг на друга так, как могут быть похожи лишь мать и дочь.

– Мама, ты сказала сейчас что-то… что-то невероятное. Может быть, мне принесли зеркало?! – вскипела Антония.

– Мы очень похожи, я знаю. И все-таки – ты рождена другой женщиной, детка. Я лишь любила тебя, как могла. Как могла бы любить самое родное и дорогое мне существо…

– Господи! Я ведь подозревала, что у меня другой отец. Но про тебя! Мамочка, ну зачем, зачем это все знать мне… Я ничего не понимаю и не хочу понимать. – Тони была готова захныкать, как капризничала в детстве, когда ей предлагали сделать что-то неинтересное. – Ну зачем мне эти ваши головоломные тайны. Не хочу никого больше называть матерью…

– Этого тебе не придется делать. Твоя родная мать погибла шесть лет назад. Так и не сумев назвать тебя дочерью…

– Значит, отец… отец любил ее?

– Остин Браун не твой отец… Тони, девочка, Остап – самый лучший человек на свете. Нам повезло с тобой заполучить в своей жизни клад! И вся эта чушь с биологическим родством не имела бы никакого значения, если бы…

– Что, что, мама?

– Если бы не обстоятельства твоего появления. И не человек, который подарил тебя мне…

– Я ничего не понимаю. Как можно дарить детей? Да говори, говори теперь уж до конца. Я никогда не перестану называть тебя матерью, а отца отцом. Ничего не изменится, понимаешь? Не плачь, мамочка… – она прижала Алисину голову к своей груди и с интонациями Остина сказала, – Все будет хорошо.

– Это так тяжело, детка. Так тяжело быть преступницей, воровкой… Невероятно тяжко принять такой дар… Ведь он… твой отец – несчастен, одинок, замучен. Замучен виной перед всеми нами, кого запутал игрой своего гения… Он фанатик и святой… Этот человек рожден для добра, но наделен невероятным могуществом, некоторое, увы, почти неизбежно имеет и обратную сторону…

Последняя фраза Алисы заставила Тони насторожиться. Молнией мелькнула догадка, поражающая абсурдностью дурной шутки.

– Мама, три дня назад, перед тем, как приехать сюда, я побывала у доктора Динстлера. Он признался о всех своих авантюрах, ничтожество… Я ненавижу его… – она спешила рассказать о признаниях Йохима, пытаясь опровергнуть страшное предположение.