Болтливый мертвец
Шрифт:
Тыындук Рэрэ поспешно удалился. Впрочем, на его физиономии значилось столь откровенное любопытство, что я ни на секунду не сомневался: он не откажется от возможности подсматривать за моими действиями в замочную скважину. «Что ж, — решил я, — пусть себе смотрит, не жалко. Показательные сеансы Угуландской магии здесь, в горах графства Хотта, зрелище эксклюзивное».
Оставшись один, я метнул в стену свой Смертный шар. Честно говоря, я на него очень рассчитывал. Я уже как-то привык, что это оружие, странная природа которого оставалась загадкой для меня самого, никогда не подводит. До сих пор их могущество позволяло мне развязывать языки мертвецам и исцелять смертельно больных, снимать заклятия с очарованных и изменять свойства волшебных предметов, созданных куда более могущественными колдунами, чем я сам. Однажды мне удалось подчинить своей воле даже воды Хурона, и я полагал, что договориться со стеной жилого дома будет ничуть не труднее.
Но на сей раз меня ждала неудача. Маленький сгусток пронзительного зеленого света ударился о стену, стал большим, тусклым и прозрачным, как мыльный пузырь, и наконец исчез. Следовало предвидеть, что этим кончится: так происходит всегда, когда я имею дело с обыкновенными неодушевленными предметами… Я-то думал, что, если уж Урмаго действительно сидит в стене, значит, и сама стена заколдована. Ан нет, ошибочка вышла!
Я взволнованно прошелся по пустой комнате, сосредоточенно потирая лоб кулаком. Новых идей не было, и посещать меня они, кажется, не собирались. Признаться, я так рассчитывал на помощь своих безотказных Смертных шаров, что теперь был совершенно выбит из колеи.
«Попробовать встать на его след, что ли?» — вяло подумал я. Но сразу же отказался от этой идеи: Урмаго пропал не сегодня и даже не вчера, так что вряд ли я сумею нащупать его след. А даже если сумею — где гарантия, что бедняга переживет такое издевательство над своим организмом?
— Смирись, дружище, — вслух сказал я, прислоняясь спиной к холодной каменной кладке. — Мыслителя из тебя не получилось. Это тебе не ядом плеваться!
Кое-как смирившись с позорным провалом на поприще героя-спасателя, я твердо решил позвать на помощь Лонли-Локли. Я уже почти собрался послать ему зов. Но…
До меня наконец-то дошло, в чем была моя главная ошибка: я так и не удосужился выяснить, как все было на самом деле. Учинить допрос какому-нибудь предмету обстановки, и дело с концом. Самое смешное, что именно за этим я сюда сначала и пришел, голова дырявая!
Черт, иногда я становлюсь таким азартным, что самому страшно делается! «Еще одна попытка, — решил я. — А потом пошлю зов Шурфу, и гори все огнем…»
Я уселся на пол и немедленно взялся за дело. Решил, что один из камней, извлеченных дворецким из стенной кладки, — наилучший свидетель, какого только можно пожелать. Возможно, он расскажет мне не только о том, что происходило в башне в ту злополучную ночь, но и сообщит некоторые подробности о существовании господина Урмаго внутри стены.
Сначала меня постигло очередное разочарование: камень наотрез отказался давать показания. Он, если можно так выразиться, вообще не шел на контакт. Через десять минут я взмок от напряжения, но так и не увидел ни одного эпизода, имевшего место в этом грешном помещении.
Вконец раздосадованный, я отвернулся от упрямого камня и сердито уставился на противоположную стену — без каких-либо задних мыслей, просто потому, что она была напротив. И вот тут у меня наконец все получилось, да еще как!
Не так давно Джуффин мимоходом объяснил мне, что тому, кто хочет исследовать «прошлое вещей», следует остановить выбор на небольшом предмете. Чем меньше его размеры, тем, дескать, легче добиться результата.
Затевать дискуссию я тогда не стал — не до того было. Но, признаться, был изрядно удивлен, поскольку не раз развлекался на досуге, учиняя «допрос» мебели в собственной гостиной: что, дескать, творилось дома в мое отсутствие? И никаких трудностей не испытывал, даже когда выбирал в качестве «собеседника» монументальный обеденный стол или кресло, явно рассчитанное на задницу великана. Очевидно, и в этой области я оказался оригиналом: то ли сказывалось нездешнее происхождение, то ли приносила пользу моя принадлежность к загадочному отряду млекопитающих под названием «Вершители» — я не слишком над этим задумывался. Получается — и хвала Магистрам, чего еще желать-то…
Но вот разговорить целое жилое строение или хотя бы его часть, вот как эту стену, например, — такой фокус мне до сих пор не удавался. Впрочем, я и не очень-то старался, если честно. Безуспешно попробовал пару раз «объясниться начистоту» с трехэтажным зданием и бросил, заключив, что сие чудо мне не по зубам.
Зато теперь все было иначе. Мне не пришлось прилагать никаких усилий, не понадобилось проявлять даже подобия инициативы. Какое там: я даже не успел подумать, что следует попробовать. Целый ворох ярких видений обрушился на меня, как груда конфетти и серпантина на гостя, опоздавшего к началу карнавала.
Это было не слишком похоже на мои прежние опыты. Кадры сменяли друг друга с такой скоростью, что я едва успевал усвоить хоть какую-то часть информации. Последовательность событий явно не соответствовала реальному ходу вещей, зато кадры были хороши, словно над ними поработал опытный оператор. Я видел то расширившиеся от ужаса зрачки юной ведьмочки Ули, то легкомысленную улыбку на круглом румяном лице ее брата Урмаго, то две копны волос, черных и каштановых, склонившихся друг к другу, две пары пересохших от волнения губ, с которых срывался горячий шепот: чужие, незнакомые мне слова заклинаний.
А потом, в самом конце, уже совершенно обалдевший от переизбытка драгоценных сведений, я увидел главный эпизод этого длинного и почти бессвязного «слайд-фильма». Урмаго с закрытыми глазами и улыбкой лунатика медленно пересекал комнату по узкой сияющей тропинке на пыльном полу — или это был просто бледный лунный луч, пробравшийся в башню сквозь полуприкрытые оконные ставни? Парень подошел к стене и плавным, удивительно красивым движением погрузил в камень широко разведенные руки. Впрочем — в камень ли? Стена дрожала, словно была сложена из множества застывших, но еще не затвердевших слоев темного тягучего желе.
Наконец я увидел последний кадр: парень погрузился в стену целиком и только тогда, очевидно, осознал, что происходит. Испугался, отчаянно забился, задергался всем телом, как мошка, увязшая в смоле которая когда-нибудь станет янтарем.
Мое чуткое второе сердце, будь оно неладно, взвыло, переполнившись его паническим ужасом и сокрушительной тоской живого тела, которое внезапно осознало собственную смертность. Я почувствовал, что вот-вот захлебнусь в мутном потоке чужого отчаяния, и начал действовать — просто потому, что это единственный известный мне способ не обезуметь, не утонуть в чужой муке, не увязнуть навеки в чужой судьбе, как в стене…
Повинуясь порыву, я вскочил на ноги и бросился к стене, ничего не соображая, не представляя даже, во что именно я намерен погрузиться: в настоящую твердую каменную кладку или в постепенно оживающие обрывки чужих воспоминаний о событиях прошлого.
Потом, много позже, я смог оценить, как точно был выбрано время для моего безрассудного прыжка: в тот самый момент, когда настоящее стало столь мягким и податливым, что сквозь него можно было нащупать прошлое. А я взял такой хороший разгон, что с треском разорвал истончившуюся ткань реальности.