Чтение онлайн

– Постараюсь!

– Вот!.. У тебя есть знакомые с именем Василий?

– Нет.

– Если, допустим, я тебе позвоню... и назовусь Василий... для родителей... Сам понимаешь, не стоит по имени-отчеству... родители ничего не заподозрят? Не будут спрашивать, кто такой? Где ты с ним познакомился?

– Ну они же не знают всех моих знакомых!..
– горячо воскликнул Птицын.

– Ладно, - удовлетворенно кивнул Василь Васильич.
– Надеюсь, ты понимаешь, что о нашей беседе никому рассказывать не стоит... не следует подводить ни себя, ни меня... Ты же умеешь хранить тайны?

– Разумеется.

Василь Васильич щелкнул ручкой, открыл записную книжку:

– Записываю твой домашний телефон.

Птицын с тяжелым сердцем продиктовал: "375 - 15 - 90". Мучительно искал он выход - и не находил. За три минуты его завербовали в бесплатные осведомители КГБ, попросту - в стукачи. Вот как надо работать!

Вдруг в его сознании высветилась спасительная формула - формула отказа:

– К сожалению, я не смогу быть вам полезным.

Круглое поросячье лицо жирафа вытянулось огурцом. Маленькие свиные глазки ощетинились короткими соломенными ресницами и заморгали. Птицын только сейчас заметил у него веснушки под глазами - когда он густо покраснел. Наверно, в юности, давным-давно, он был светло-рыжим или песочным блондином, неуклюжим увальнем, застенчивым и робким с девушками. Вот почему он пошел в КГБ -- для самоуважения.

– До свиданья!
– бросил Птицын и не получил никакого ответа.

Пробираясь к двери, он чувствовал на своей спине тяжелую безмолвную ненависть человека, который мысленно уже составил победную реляцию для начальства и вдруг его с бухты-барахты шмякнули мордой об стол - и кто стукнул?
– червь, пигмей, жалкий, тщедушный студентишка, какого он, будь его воля, одним пальцем раздавил!

3.

Ни Виленкина, ни Валеры в предбаннике, слава Богу, не было. Птицын пулей вылетел из парткома. Он перевел дух только за колонной, у мужского туалета. Из него вразвалку вышел Кукес. Птицын страшно ему обрадовался. Как всегда, теплая и мягкая, как подушка, ладонь Кукеса настраивала на мирный лад. Бури и страсти мира, казалось, для нее не существуют. Кукес пребывал в хорошем настроении: он только что пересдал старославянский - с двойки на четверку. Это радостное событие он увенчал актом грубого вандализма: спустил в сортир Ксюшины конспекты по старославянскому.

Кукес встретил Птицына коротким смешком:

– Тебе не попался навстречу Страхов?

Птицын мотнул головой.

– В коридоре была хорошая сцена... сейчас только... Страхов шел навстречу Виленкину... Ты, по-моему, никак не врубишься... Ну, Страхов... старичок такой... дряхлый... с тремя волосинками на лысине... по советской литературе... профессор... Ну, помнишь, он еще говорил об англичанах, что те, мол, квакают?.. Язык у них, как у лягушек: ква-ква... Вспомнил? Идет он по коридору второго этажа, увидел Виленкина и заорал на весь этаж: "Виленкин! Уже выздоровел? Яйца отрезали? Благополучно? После операции молодцом... молодцом!" Виленкин как в сторону шмыг - и бежать по лестнице вниз. А Страхов идет дальше как ни в чем не бывало и бормочет себе под нос песню: "Три танкиста, три веселых друга..." В глубоком маразме старичок... Я обхохотался!..

Птицыну было не до этого. Он даже не улыбнулся. Они вошли в парк Мандельштама, перешли обледенелый мостик. Светило солнце. День обещал быть погожим. Птицын рассказал Кукесу о плешивом кагэбэшнике, свинье-жирафе. Кукес одобрил его поведение:

– Ты правильно сделал! Молодец! Резко отказался... Если б ты тянул, пытался водить их за нос - тянул резину, короче, они тебя бы с потрохами сожрали. И все равно, рано или поздно, ты бы стал на них работать. А так нет... Нахов, я помню, как-то мне говорил, что они тобой интересовались...

– Кто они?

– Они - люди из Первого отдела.

– И что дальше?

– Нахов сказал, что абсолютно тебя не знает... Знает, что ты очень увлечен литературой... Они, я так думаю, искали одиночку!..

– А что, - перебил Птицын, - Нахов их? Они его завербовали? Ты об этом знал?

– О чем?

– Ну, что он стукач?

– Знал!
– кивнул Кукес.
– Он занимался фарцой, покупал на Белорусском джинсы у поляков... с поезда, а потом продавал их нашим... по другим ценам... Выгодный бизнес! Его застукали, сутки отсидел в милиции, грозились выгнать из института, отправить в армию, предложили на них поработать - ну, он согласился с радостью...

– А Виленкин тоже на них работает?

– Скорей всего!
– подтвердил Кукес.
– Вот я думаю, почему Дзержинский? Знаешь, он же поляк!

– Ну и что из этого?

– Он в дружине... за пельменями... я слышал, говорил нескольким людям, что Лех Валенса - хороший мужик.

– Это которого по телевизору ругают последними словами? Что он предал интересы рабочего класса?

– Ну да... Он организовал "Солидарность"...

– Чёрт с ним, с Дзержинским... Он, по крайней мере, не стукач. А Бень тоже стучит?

– Не думаю... Не уверен... Не похоже на него...
– покачал головой Кукес и уселся на спинку скамейки. Он достал сигарету, с блаженным видом затянулся.

– Как же! Одна шайка-лейка! Все они одним миром мазаны, - с горечью констатировал Птицын.
– Отовсюду торчат уши жирафа... ослиные уши... со свиной харей! Подлая контора! Мерзкая жизнь!..

Птицын устроился на скамейке рядом с Кукесом.

– Глубокая философия!
– иронически подтвердил Кукес.
– Крепко ты их... Целый паноптикум соорудил...

– Кстати, знаешь новость?
– продолжал Кукес.
– Бень больше не Бень.

– А кто?

– Архангельский! Правда, звучная фамилия?!

– Каким же образом?
– удивился Птицын.

– Обыкновенная история. Женился на Маше Архангельской. Такая кудрявая толстушка из второй группы. Говорят, она беременна. А Жора Бень, то есть, я хочу сказать, Архангельский, - честный человек.

– Что это они все взялись скопом переименовываться?
– возмутился Птицын.
– Колбасников стал Кутузовым... фельдмаршалом, Ерухимович взял фамилию матери и превратился в Пинчевского... Поветрие какое-то... Ты не думаешь взять фамилию Ксюши: Смирнов?! Леонид Смирнов! Звучит... гордо!

Кукес пощипал усики и улыбнулся:

– Никто не поверит, увы!
– что я Смирнов. Все равно скажут: еврейская рожа! Перекрасился!

– И будут правы!
– отрубил Птицын.
– Уж лучше тащить за собой, что получил от родителей...

Похоже, мысли Птицына были уже далеко.

– Я только что видел Беня, вернее Архангельского, - продолжал Кукес прерванную Птицыным какую-то свою линию мысли.
– К нему подскочил Козлищев, радостный... Первый раз видел его таким... Бережно взял Беня за локоть и что-то шепнул ему на ухо. Бень криво улыбнулся и тоже нежно пожал локоть Козлищева. Козлищев тут же отошел... помчался вниз, прыгая через две ступеньки... Бень мне говорит: "Приняли в Союз писателей". И в его голосе такая тоска...

– Почему?
– заинтересовался Птицын.
– Потому что не его?

– Угадал!
– хмыкнул Кукес.
– Мечта детства. Со времен "Пионерской правды". Он же поэт!

– Ну да, - поморщился Птицын, - мне попадались в руки его стихи... ходили по институту... там что-то про автобус, который зимой на остановке "бьет копытом". Очень поэтично!

– В Астрахани, в стройотряде, - продолжал Кукес, - с Бенем произошло религиозное обращение... У нас кровати стояли рядом... он сам рассказывал...