Чтение онлайн

«… этот вопрос либо замалчивается, либо от него просто отмахиваются. Уран — фантастика, кончится война — будем заниматься этим вопросом».

И Флёров назвал имя коварного врага, чьё тайное противодействие и делало вполне возможным атомную бомбардировку Москвы. Им оказался. академик Иоффе:

«Я достаточно хорошо знаю Абрама Фёдоровича Иоффе, для того чтобы думать, что то, что он делает, делается им сознательно. Но, однако, объективно подходя к вопросу, его поведение близко к самому настоящему преступлению».

В чём же состояла вина «преступного» академика?

В том, что Иоффе, не вняв аргументам Флёрова, не поверил в реальную возможность создания урановой бомбы и не развернул широким фронтом работы по её созданию. И во флёровском письме появились и вовсе зловещие фразы:

«Удастся решить задачу в Герм, а, нии, Англии или США — результаты будут настолько огромны, что будет не до того, чтобы определять, какова доля вины Абрама Фёдоровича в том, что у нас в Советском Союзе забросили эту работу.

Вдобавок делается это всё настолько искусно, что формальных оснований против А.Ф. у нас не будет. Никогда нигде А.Ф. прямо не говорил, что ядерные бомбы неосуществимы, и однако какими-то путями создано упорное мнение, что эта задача из области фантастики».

Письма подобного рода принято называть доносами. Это и был самый настоящий донос! На преступные деяния академика Иоффе, который не только играл на руку зарубежным капиталистам (саботируя работы по урану), но ещё и ухитрился создать некое «подполье», исповедовавшее некое «упорное мнение» явно антисоветского толка.

Когда спустя несколько лет с этим флёровским письмом ознакомились его коллеги по Атомному проекту, они ахнули. Кое-кто даже отстранился от Флёрова. А в конце 70-х, наговаривая на магнитофон воспоминания, Анатолий Петрович Александров сказал:

«… в этом письме, хотя сейчас он считает себя таким, ну, что ли, зачинателем всего этого направления, но, к сожалению, он писал, что Иоффе занимается чуть ли не вредительством, что ориентирует, что эти работы нельзя выполнить. В общем, письмо было такое, что при более жёстком подходе вполне спокойно могли бы Иоффе на всю жизнь посадить после такого письма».

Академик Александров знал, что говорил. Поскольку время, в котором ему довелось жить, изучил преотлично.

Но вернёмся к письму Флёрова. В нём прямо-таки в императивном тоне диктовалось, что и как следует предпринять:

«… просьба, на выполнении которой я настаиваю, — <…> получить у наших осведомляющих органов полные данные о том, какие работы по урану в настоящее время проводятся в Германии, Англии, США, и приложить их к моему письму для ознакомления с ними товарища Сталина…».

Заканчивалось письмо напоминанием:

«Ещё раз повторяю свою просьбу — решить вопрос может только лично тов. Сталин, так постарайтесь, чтобы моё письмо попало к нему. О получении письма и всех дальнейших мероприятиях известите меня незамедлительно по адресу…

До представления моего письма тов. Сталину попрошу, исправив орфографические ошибки и стилистику, перепечатать его на машинке».

В ту пору доносы приходили в Москву пачками. И в «осведомляющих органах» хранился ворох компромата чуть ли не каждого мало-мальски известного человека. Так что воентехник второго ранга Флёров действовал в полном соответствии с духом своего времени.

Секретарь Сталина А.Н. Поскрёбышев поступил с полученным письмом так, как поступали тогда со всеми доносами: переслал его в «осведомляющие органы» (тем более что автор письма сам настаивал на этом).

Флёров, конечно же, понимал, что поступил по отношению к А.Ф. Иоффе не очень порядочно. Поэтому, сообщая Курчатову о том, что отправил письмо на самый верх, как бы невзначай замечал:

«В письм, е есть одно место, которое может быть неправильно понято А.Ф… Если в этом есть необходимость, постарайтесь сгладить этот острый камень».

Вовсе не затем, чтобы хоть как-то дезавуировать незаслуженный поклёп на академика, Флёров писал письмо в сражавшийся Севастополь. Он преследовал совсем иную цель, откровенно сообщая Курчатову о своих переживаниях по поводу того, что их совместная с Петржаком работа по спонтанному делению урана обойдена Сталинской премией:

«В бытность мою в Казани узнал, что наша работа в этом году да. же и не котируется на бирже соискателей. Был сильно обижен, ещё и сейчас не отошёл».

И Флёров обращался к Курчатову с просьбой. Нужно, дескать, срочно напомнить научной общественности о том, что исследовательские работы по спонтанному делению продолжаются, и потому, мол, само открытие вполне достойно для повторного выдвижения на премию. Необходимо лишь напечатать в каком-нибудь научном журнале…

«… небольшую заметку с кратким изложением результатов, полученных нами во второй части работы — опыты в метро… Печатанье этой заметки мне кажется необходимым не столько из научных (приоритетных) соображений, сколько из-за чисто формального момента датировки работ — не 1940–1941 гг., а 1942 годом окончания».

То, что для достижения столь желанной цели предлагался не очень достойный трюк, смахивавший на самое обыкновенное «очковтирательство», Флёрова не смущало. Он прямо писал:

«Будущая заметка в ДАНе [журнале «Дневник Академии наук» — Э.Ф.] будет основанием для соискательства и получения премии в 1942 году. К этому времени придут, наконец, столь необходимые подтверждения из заграницы, <…> и этого будет достаточно для получения премии за 1942 год».

Потрясающая логика! Флёров убеждал Курчатова в необходимости срочного опубликования работы по урану, хотя отлично знал, что во всём мире «ядерная тематика» давно уже засекречена. Ведь ещё в письме Кафтанову он писал:

«Ну, и основное — это то, что во всех иностранных журналах — полное отсутствие каких-либо работ по этому вопросу. Это молчание не есть результат отсутствия работы: не печатаются даже статьи, которые являются логическим развитием ранее напечатанных, нет обещанных статей, словом, на этот вопрос наложена печать молчания, и это-то является наилучшим показателем того, какая кипучая работа идёт сейчас за границей».