Борьба идей и направлений в языкознании нашего времени
Шрифт:
«Значение слова существует только в процессе его употребления» (с подчеркнутым «только») [166] .
За пределами данного употребления слова оказываются фикцией.
В свое время один из исследователей утверждал: так как существительное лев для ребенка, для зоолога и для охотника каждый раз представляется в разном психологическом ореоле, то об общем значении слова лев говорить не приходится. Все определяется контекстом, все зависит от ситуации, которую некоторые лингвисты называют ситуацией hic et nunc (здесь и теперь) [167] . Любопытно, что эксперимент со львом уже фигурировал у исследователей прошлого столетия. В свое время Вегенер утверждал, что в предложении «Лев может разгрызть любую кость» и «Лев – благородное животное» существительное лев будто бы выступает в совершенно различных значениях: в первом случае – «нечто сильное», во втором – «нечто благородное» [168] .
166
Wittgenstein L. Philosophical investigations. Oxford, 1953, с. 121.
167
Kronasser G. Handbuch der Semasiologie. Heidelberg, 1952, c. 82.
168
Wegener P. Untersuchungen uber die Grundfragen der Sprachlebens. Halle, 1885, c. 49. – Критика примера со львом дана в интересной заметке польского лингвиста Л. Завадовского (Comptes rendus de la societe des sciences et des lettres de Wroclaw, 1949, N 14, c. 14).
В действительности, однако, в обоих контекстах лев имеет, разумеется, одно и то же значение, хотя и акцентированное неодинаково: «крупное хищное млекопитающее, семейства кошачьих». Доказательство: приведенное определение сохраняет свою полную силу для обоих приведенных контекстов. Нежелание считаться с подобного рода совершенно необходимыми обобщениями приводит к неправомерному растворению языка в сумме разрозненных контекстов. Обобщающая сила языка сводится на нет. Контекст приобретает не только всемогущее значение. За его пределами существование языка объявляется иллюзорным.
«Слова и предложения – заявляет один из современных западногерманских лингвистов – за пределами того или иного контекста – это сплошная фикция» [169] .
Как я уже отмечал, в разных направлениях лингвистики нашего времени наблюдается острое столкновение двух противоположных доктрин: один ученые утверждают, что значение слова – это сумма его возможных сочетаемостей с другими словами, другие исследователи склонны считать, что значение слова вовсе не зависит от контекстной ситуации. Французский лингвист Ж. Мунен так формулирует подобное столкновение концепций:
169
Weinrich Н. Linguistik der Luge. Heidelberg, 1966, с. 33.
«…все зависит от ситуации, ничего не зависит от ситуации» [170] .
И дело, разумеется, не в том, что крайности нехороши, как предполагает только что названный ученый.
Дело в том, что обе, внешне противоположные точки зрения, полностью сходятся в своем нежелании считаться с реальными материалами языков мира. Этот же материал показывает (см. следующий раздел), что каждое слово любого естественного языка сохраняет свою известную самостоятельность независимо от других слов того же языка, сохраняет свое общее (основное) значение. Вместе с тем контексту тоже принадлежит важная роль: слова уточняются в контексте, приобретают дополнительные акценты и оттенки. И в этом нет ничего удивительного, если постоянно помнить о полифункциональности любого естественного языка, в особенности языка, с богатой исторической и литературной традицией.
170
Mounin G. Clefs pour la semantique. Paris, 1972, c. 166.
6
Обратимся теперь к материалу. В первой половине минувшего столетия существительное позор еще осмыслялось этимологически: то, что представляется взору, зрелище. У Е.А. Баратынского, например, в стихотворении «Последняя смерть» (1827 г.) читаем:
Величествен и грустен был позор Пустынных вод, лесов и гор.В этом двустишии позор имеет значение «зрелища». Это же осмысление слова часто встречается и у А.С. Пушкина, в частности, в «Руслане и Людмиле»:
Но между тем какой позор Являет Киев осажденный?Какой позор = какое зрелище. Вместе с тем у Пушкина находим и современное значение («бесчестье») существительного позор:
И вскоре слуха Кочубея Коснулась роковая весть: Она забыла стыд и честь, Она в объятиях злодея! Какой позор!Здесь позор – уже бесчестье. В современном языке позор в значении «бесчестье» выдвигается на первый план, становится общим (основным) значением этого слова, тем самым оттесняя на задний план старое, этимологическое его осмысление («зрелище»). Однотомный «Толковый словарь» С.И. Ожегова (1972 г.) определяет: «позор, бесчестье, постыдное… положение…» Более старый и более полный «Словарь» под редакцией Д.Н. Ушакова еще отмечал (как устаревшее) значение: «то же, что позорище, зрелище».
Новое современное значение слова позор («бесчестье») несомненно возникло из различных контекстных сочетаний этого существительного с другими словами: например, вывести на позор, т.е. на всеобщее обозрение, столб позора – первоначально столб, к которому привязывали преступника для всеобщего обозрения (позор – зрелище, обозрение). Позднее подобное пребывание у столба стало восприниматься как постыдное, а само слово позор, утрачивая свои этимологические связи со «зрелищем», постепенно стало обозначать уже не «зрелище», а «постыдное положение». «Зрелище» оказалось устаревшим, отодвинулось на задний план полисемантичного слова.
Примеры подобного рода создают внешнее впечатление, будто бы значение слова – это и есть сумма его возможных контекстных сочетаний. Между тем при более пристальном и глубоком рассмотрении оказывается, что это совсем не так. Возвращаясь к нашему примеру, заметим: на семантику старого осмысления существительного позор действительно повлияли определенного рода сочетания слов. Но новое значение позора («бесчестье»), однажды возникнув из определенных сочетаний, теперь сохраняет это значение, уже независимо от отдельных сочетаний. Слово приобретает общее значение. Разумеется не исключена возможность будущих семантических трансформаций этого же слова, но в современном русском литературном языке существительное позор в значении «бесчестье» существует совершенно объективно и совершенно независимо от тех или иных контекстов. Не исключена возможность, что в будущем определенные контексты и дальше будут воздействовать на семантику анализируемого существительного. Но это уже другой вопрос. Синхронно же слово не только сохраняет свою самостоятельность, но и свое общее (основное) значение. Поэтому все толковые словари современного русского литературного языка, фиксируя анализируемое слово, на первом месте указывают: позор «бесчестье», а затем уже следуют устаревшие или живущие лишь в определенных сочетаниях значения.
Таким образом, категория отношения (в нашем примере позор в различных сочетаниях) воздействует на категорию значения, но ей же и подчиняется. Новое значение, однажды возникнув, начинает существовать в языке уже независимо от частных контекстных словосочетаний. Значение и «оглядывается» на подобные сочетания, и не зависит от них.
Слово стол может иметь разные значения в современном русском языке, но каждый человек, для которого этот язык является родным, выделит прежде всего такое общее значение – «предмет мебели в виде горизонтальной доски на ножках». Это легко проверить экспериментально. И это значение будет общим (основным) значением в современном языке, хотя в словосочетаниях справочный стол или стол заказов выступает на первый план другое осмысление того же слова – «отделение в учреждении, ведающее каким-нибудь специальным кругом дел». В этом плане ранее и было подчеркнуто, что общее (основное) значение слова и оглядывается на контекстные словосочетания, и не зависит от них.
Если бы слово не сохраняло своей известной самостоятельности в языке и своего общего значения, то была бы невозможной и интонационная выделимость слова в стихе. То, что заложено в самом языке, то лишь ярче выделяется в его стилевых разновидностях.
«Всякое стихотворение, – подчеркивал А. Блок, – покрывало, растянутое на остриях нескольких слов. Эти слова светятся как звезды» [171] .
Тут же вспоминаются блоковские строчки: «Ночь, улица, фонарь, аптека…» Известно, что еще в 20-х годах было замечено:
171
Записные книжки Ал. Блока. Л., 1930, с. 63.
«Поэзия Маяковского есть поэзия выделенных слов по преимуществу» [172] .
И хотя наречное выражение «по преимуществу» здесь, разумеется, излишне, функция подчеркнуто самостоятельных слов у Маяковского действительно велика:
«Приду в четыре», – сказала Мария. Восемь. Девять. Десять.или:
Кто где бы мыслям дал такой нечеловеческий простор.172
Якобсон Р. О чешском стихе преимущественно в сопоставлении с русским. М., 1923, с. 107. См. критические замечания по этому поводу: Паперный З. О мастерстве Маяковского. 2-е изд. М., 1957, с. 304 – 309. В защиту «выделенных слов» см.: Винокур Г. Маяковский новатор языка. М., 1943, с. 76 – 96; Тимофеев Л.И. Очерки теории и истории русского стиха. М., 1958 («Интонационная самостоятельность слова в стихе»). – М. Горький в своих воспоминаниях о С. Есенине рассказывает, как проникновенно читал поэт свои стихи, прибегая, в частности, к интонационному выделению отдельных слов и словосочетаний (Горький М. Литературные портреты. М., 1963, с. 408 – 410).