Чтение онлайн

Освещаемый уличными фонарями Майренбурга, я вызову экипаж. Нас окружает многовековая красота, молчание резных каменных украшений под глубоким небом. Я подавляю желание похвалить салон Катерины фон Эльфенберг. Мы направляемся к площади Яновски, месту гуляния, чтобы полюбоваться игрой электрических огней и послушать уличных музыкантов. Теперь я старый человек, и солнце выжелтило мои белые одежды. В городе есть место, где итальянцы исполняют арии из опер Верди и Россини. По сверкающей поверхности воды проплывает прогулочный катер. Юноши и девушки возраста Александры разгорячены невинными играми, они снуют между люками и шезлонгами. В темноте вдоль другого берега движется мрачная флотилия барж; воет сирена. Прогулочный катер исчезает под мостом Радота. Когда наступает ночь, Майренбург становится самым веселым городом мира. Темперамент его жителей схож с темпераментом южан. По извилистой улице Бахенштрассе, которая выходит к месту гуляния, бродит глубоко опечаленный Карл-Мария Саратов. Он отчаянно охотился за развлечениями в индейском квартале, названном так, вероятно, потому, что некогда там находился убогий музей восковых фигур, основные экспонаты которого вызывали в памяти образы Дикого Запада. Карл-Мария Саратов прошел по всему городу, направляясь с Фальфнерсаллее, где он увидел, как его возлюбленная входила в кафе Вильгельма в сопровождении своего прежнего дружка. Карл-Мария слышал, что в индейском квартале можно найти опиум, и это действительно так. Нельзя сказать, что в этом притоне встречают посетителя подобно ему с распростертыми объятиями. Наилучшая курильня опиума хотя и была очень представительной, не имела ничего общего с той, о которой рассказывал ему один приятель, и нисколько не походила на отвратительные вертепы Гамбурга или Лондона. Даже слуги-китайцы у Шао-Ли не были на самом деле выходцами из Азии, это были загримированные венгры, одетые в экзотические одежды. Заведение пышно украшено голубым шелком и золотой парчой. Ложи глубокие, удобные и мягкие. Владелец заведения — высланный англичанин по имени Джеймс Маккензи. Этот военный инженер был признан виновным в каких-то преступлениях на Малайском архипелаге. Теперь он не осмеливается вернуться на родину. Он ведет дела в своем заведении умело, отличаясь тактом и сдержанностью. В этот вечер здесь находятся герцог Отто Будениа-Грэц, сидящий между своими юными приятелями из военной школы. Маккензи позволил Карлу-Марии войти, но потребовал, чтобы его проводили в отдельную комнату и чтобы он заранее оплатил свои трубки.

Эрцгерцогу не нравится бывать на Розенштрассе, он считает, что у этого заведения завышенная репутация, и клянется, что его тут больше увидят. Он сетует на то, что застрял в этом провинциальном городишке и рассказывает слушающим его студентам о восхительных Вене, Будапеште и Париже, женщинах Санкт-Петербурга, где он недолго пробыл в качестве атташе посольства, о мальчиках Константинополя… Он вспоминал о тех днях, когда он служил в Мексике; о тех днях, когда воздух был полон страха и не было необходимости пускать в дело саблю. «Я до сих пор ощущаю запах крови», — шепчет он. Он хватает свою трубку, словно это трость, его глаза нечестивого азиата загораются, потом темнеют. «Но евреи отняли мои законные права». Александра начинает скучать. Она просит меня отвезти ее в «таинственное место», я не в силах отказать ей, и мы направляемся к курильне Шао-Ли. Там она будет выплевывать дым, кашлять и примется жаловаться на то, что это не оказывает на нее никакого действия, позднее она начнет спрашивать меня о тех женщинах, которые встречались в моей жизни. Слушая, как я расписываю их прелести, она будет облизывать губы. Я же в это время, охваченный жгучей страстью, буду мечтать о преображенном Майренбурге, что находится в душе, где молодые рыжие львицы мурлычут, возлегая на телах великолепных бабуинов. И вдруг я словно в первый раз за долгие недели очнулся от восстанавливающего мои силы сна. Мне показалось, что Майренбург окружает меня. Я вижу его строгие готические шпили в тумане сентябрьского утра. Он живой. На реке цепочка лодок понемногу движется к Гофместерскому причалу. Запахи выпечки поднимаются над Надельгассе, кажется, что из каждого окна доносятся ароматы свежего хлеба и пирогов.

Как дитя, я мечтаю о златовласой девочке, в которую я влюблен. Я спасаю ее от жестоких родителей и мы вместе сбегаем на лодке в море. Нас захватывают норвежские пираты, но я вновь спасаю её. Она любит меня, также как я люблю ее. Я думаю о ней больше, чем о чем-либо другом, когда при свете наступившего дня, заливавшем комнату, я настойчиво пытался продлить сон, хотя точно знал, что все уже давно проснулись, и слышал голоса сестер за стеной. Всегда ли так мечтаешь о том, что тебя любят, если тебя гложет тоска и чувство неудовлетворенности, порожденное отношениями с родителями? Не становится ли мечта о взаимной любви некой компенсацией, своеобразным «эхом»? Не в состоянии облегчить переживания тех, кто дал нам жизнь, мы пытаемся усложнить судьбу любовницы, мужа или жены. Сколько женщин пыталось сделать из меня идеального для себя отца и скольких из них я потерял, отказываясь выполнять их желания! А вот Александра ищет во мне любовника-дьявола, и хотя это совсем не легкая роль, я играю ее с гораздо большим удовольствием. Мне всегда казались привлекательными бледный цвет лица и белокурые волосы. Не угадало ли это «эхо» в моей маленькой Александре, в том душевном отклике, который объединяет меня с ней, словно мы — одна нота? И вновь мы говорим о Танжере. Я бы хотел повезти ее прямо теперь, опасаясь, как бы она не ускользнула от меня, когда устанет от этой игры. Я согласен на любые приключения.

Она требует, чтобы я просвещал ее. Я проявляю чудеса изобретательности, выполняю любое ее желание. Я делюсь своим опытом, как говорю я ей. Я не отказываюсь ни от чего. В сексуальных отношениях я — хамелеон. «У тебя темперамент развратника», — замечает она, смеясь. Не стану этого отрицать. Мы наносим визит моему старому другу профессору Экарту, который преподает в университете. Его настойчиво преследует мысль о Рудольфе Стефанике и о возможности заставить взлетать в воздух тяжелые объекты. Он показывает нам сделанные собственноручно чертежи. Комната почти пуста, лишь на деревянных панелях то тут то там висят полуистлевшие рисунки. Большое окно выходит в сад правильной геометрической формы, засаженный различными растениями и знаменитыми Майренбургскими розами. Он сообщает нам, что имел возможность лично поговорить со Стефаником. Откровенно скучающая Александра спрашивает, на кого похож граф. «Это настоящий мошенник», — заявляю я. «А ты разве не такой?» — откликается она. Я ошарашен и не знаю, как вести себя дальше. «В то же время он очень талантлив», — вступает в разговор Экарт, потянув ее за рукав и ища взглядом вино, которое он нам предложил. Экарт выглядит как фермер. Какой-то весь округлый и умиротворенный. Его легко можно представить на псовой охоте где-нибудь в Баварии. «Вы хотели бы с ним встретиться? На следующей неделе у меня будет вечеринка». — «Мы будем очень рады», — отвечает Александра. Я же, прежде чем принять приглашение, решаю узнать имена других гостей. Я опасаюсь любопытства Александры. Мне уже известно, на что она способна, ставя перед собой цель получить удовлетворение. Пападакис приносит мне овсяную кашу. На завтрак, который я ем в обществе Александры, подаются копченый лосось и шампанское. Не так давно мне было мучительно трудно есть даже овсяную кашу; казалось, что у нее слишком резкий острый вкус, обжигающий мое небо, теперь же она кажется мне безвкусной и пресной. Пападакис подсказывает мне, что сегодня следует пригласить врача. Я сержусь и отказываюсь от этой затеи. «Я впервые за два последних года чувствую себя хорошо», — говорю я ему. Он отправляется в город за почтой. Примерно за год до возвращения в Майренбург я навестил своего брата Вольфганга, живущего в Саксонии. Он только что вылечился от туберкулеза. «Мое выздоровление было совершенно внезапным, подобным чуду, — уверял он меня. — Болезнь могла сломить меня. Я стал ее рабом. Но силы постепенно возвращались ко мне, и в то же время я ужасно сожалел, что пропадает то лихорадочное состояние, которое сопровождало болезнь в течение более чем четырех лет. Оно вызывало у меня эротические ощущения. Когда наступило выздоровление, я пережил самую острую депрессию. Мне казалось, что я вновь очутился в мире, обычные удовольствия которого меня больше не удовлетворяют». В то время я не совсем понял его. Теперь же я отлично осознаю, что он хотел сказать. Бывает такое расслабляющее бредовое состояние, за которое отчаянно цепляются так долго, что чувствуют себя его жертвой. И только когда оно оставляет нас, мы начинаем воспринимать его как отклонение от повседневности. «Мир стал теперь таким скучным, нужным, Рикки», — признался мне брат. Он стал много пить. Если бы он не боялся потерять свое положение дипломата, он бы очень быстро превратился в законченного алкоголика. До последнего часа жизни у него было такое выражение лица, как будто он некогда испытал райское блаженство. Появляется Пападакис и помогает мне совершить все гигиенические процедуры. Сегодня было не так мучительно мочиться. Я чувствую, что уже смирился со страданиями, связанными с моей болезнью. Но я тороплюсь вернуться в Майренбург и подгоняю Пападакиса, чтобы он поскорее исчез.

Ночи в Майренбурге и спокойные и таинственные одновременно; такими бывают идеальные любовницы. Тени, кажется, не скрывают никакой опасности, а огни не освещают ничего уродливого. Виды, которые могли бы привести в отчаяние, остаются скрытыми. Город безмятежен. Майренбург — интеллигентный город, он всегда готов воспринять все то новое, что появляется вокруг. Уверенный в себе, он сам себе хозяин. В его стенах скрываются тайные агенты трех империй, наблюдая друг за другом, замышляя заговоры, и он терпеливо позволяет им это делать. Политические ссыльные произносят речи, публикуют свои газетки, и пока ничто не угрожает его собственному покою, он не препятствуют этому. В кафе «Славия», покрашенном белой и коричневой краской заведении, расположенном на пересечении улицы Каналштрассе с переулком Каспергассе, молодые националисты принимают гостя. Это некий Раканаспиа, неизвестно откуда родом, друг Кропоткина и Бакунина.

Многие считают, что он вращается в аристократических кругах. В этот вечер он яростно клеймит позором привилегии, национализм и обсуждает с молодыми людьми высоконравственные черты и достоинства интернационализма, взаимопомощи и независимости. В это время в том же кафе, чуть поодаль, два наемных шпиона из Австро-Венгрии и России тайком записывают его речи — составляют отчеты о таких агитаторах. На Раканаспиа надето пальто с теплым воротником и меховая шапка; одной рукой он сжимает серебряный набалдашник трости. Другой подносит к губам стакан бренди. Он говорит невероятно косноязычно, у него странный голос, но это не врожденные дефекты: этому он обязан пуле, которая во время дуэли пробила ему небо. Его эспаньолка скрывает частично шрам, изуродовавший левую щеку. Пальцы его, зубы и усы пожелтели от папирос, которые он курит одну за другой. Папиросы ему набивает специально по заказу один русский старик, который работает на фирме «Бритиш табакко компани», что расположена на улице Каналштрассе, 11. У Раканаспиа изможденное узкое лицо с резкими чертами. Большие круглые очки скрывают пронизывающий беспокойный взгляд. Его худое и нервное лицо ужасно бледное, с налетом фанатизма — следствие возможного пребывания в Сибири. Однако, когда он улыбается, оно приобретает добродушное выражение и становится даже симпатичным. Он говорит бегло на нескольких языках и хорошо разбирается в европейской литературе. Выполняя роль посредника между эмигрантами и властями Вельденштайна, он приобрел почти официальный статус. Ему удается устроить дела двух партий, которые доверяют ему. Он помогает избежать высылки чешских и русских наиболее непримиримых ссыльных, несмотря на постоянное давление, оказываемое на правительство. Австрия, в частности, всегда готова воспользоваться любым предлогом, чтобы объявить Вельденштайну войну, но она не рискнет ввязаться в конфликт с Россией, Германией или сразу с обеими странами. Вельденштайн расположен так, что уравновешивает влияния этих разных держав, подобно тому, как маленькая планета может удерживаться в орбите более крупных небесных тел благодаря противоположным гравитационным силам. Считают, что в общих интересах разумнее всего никогда не нарушать этой гармонии.

На какое-то мгновение Раканаспиа забывает о политических вопросах. Кто-то только что упомянул в разговоре Одессу, его родину. «Иногда у меня возникает впечатление, — говорит он, — что из одного волшебного города меня отправили в другой». Опьянев, Раканаспиа принимается рассказывать о море, о лодках с плоским днищем, на которых он ловил рыбешку, на скалах около Одессы, будучи ребенком, об иностранных кораблях, стоящих на рейде в порту города, о моряках, веселящихся в портовых кабачках. Многие знают, что сам Раканаспиа никогда не плавал и, вероятно, никогда не будет плавать. Но он захвачен поэзией моря, это его утешает и поддерживает. Его лицо смягчается лишь тогда, когда разговор касается соленой воды. Шпионы заинтригованы тем оборотом, который принял разговор, и размышляют о его значении. По просьбе слушателей Раканаспиа описывает Одессу, пряные запахи на ее пристанях, маленькие пароходики, бороздящие просторы Черного моря, огромные военные суда. Завернувшись в пальто, полностью закрыв купленное мною в этот день экстравагантное платье, Александра шепчет, что находит его загадочным и одновременно скучным. «Неужели все мужчины так неистощимо-разговорчивы? Причем неважно на какую тему?» Мы удираем из кафе «Славия». Она, кажется, сердится на то, что Раканаспиа не обратил на нее никакого внимания. Мы идем вдоль реки. Мужчины, одетые в куртки из ослиной кожи, спорят о чем-то, собравшись в небольшие группы. Они курят трубки. Когда мы проходим мимо, они смотрят нам вслед. Неподалеку бродят два таможенника. На них темно-синие мундиры, кители стянуты в талии ремнем, на боку — шпаги. Обоих украшают тщательно подстриженные усы. На головах у них фуражки, сдвинутые под одним углом.

Пападакис беспокоится за меня. Ему кажется, что у меня высокая температура. Он начинает надоедать мне. Я показываю ему свои записи. «Я снова начал писать, — говорю я. — Разве это не доказывает, что я выздоравливаю как душевно, так и физически?» Ворча, он выходит из комнаты. Обязательно ему нужно посомневаться в моих словах. Он раздражает меня. Ногтем большого пальца я провожу по ее спине. Она охает и хватается за простыню, но все-таки просит меня делать так еще. Полагаю, что мужчины выработали у женщин эту способность превращать во благо боль или отчаяние. Разочаровавшиеся в самих себе и чувствующие свою беспомощность, женщины часто начинают думать, что они заявляют о себе этой болью и отчаянием. Я говорю ей, что она всегда должна стремиться к удовольствию и радости; стремление к страданию как форме благополучия только разрушает человека. Страдая от одиночества, мы бы сошли с ума, если бы рассматривали это состояние как предпочтительное обычным земным радостям. Хотя одиночество может нас и подготовить к жизни, выработав наиболее ценную в определенных обстоятельствах способность к независимости. Страдание обучает нас некоторым качествам, которые позволяют развиваться в гармонии с нашим сложным миром. И в то же время животное, стремящееся к страданию, — это ненормальное, сумасшедшее животное, настолько ненормальное, как и отшельник, цель которого избежать страдания. Она села на корточки. Я встал, подошел к окну и раздвинул занавески. На площади — покой и тишина. Покуривая сигарету, я высказываю сожаление, что не могу пойти на прием, который завтра дают во дворце.

Обходительного и приветливого принца Дамиана фон Бадехофф-Красни я видел лишь один раз три года тому назад во время концерта, который давал его кузен Отто, мой старый приятель по колледжу. Выходцы с Украины, предки семьи Бадехофф-Красни были полуславянами-полунемцами. Провинцию Вельденштайн они получили в наследство в результате ряда брачных союзов. В XVII веке, когда династию постигли трудные времена и все другие ее владения были проданы или разграблены различными воинственными правителями, народ обратился к предку принца, который был курфюрстом святой романо-германской империи, взять бразды правления в свои руки. Семье удалось сохранить свою независимость от Германии и России, частично благодаря удачному стечению обстоятельств, частично— проведению умной политики. Они использовали могущество одной империи против другой и заключали выгодные браки. В те времена династия проявляла интерес ко всем событиям научного и артистического мира. Она стала покровительницей почти всех известных в Европе художников, композиторов и писателей. Имена многих ученых и деятелей искусства, пользовавшихся гостеприимством и благосклонностью семьи, занесены в особую золотую книгу. Моя малышка Александра является, собственно говоря, кузиной во втором колене теперешнего принца. Я думаю, что она начала оказывать мне знаки внимания во время нашей первой встречи на званом вечере, который давал как раз после моего приезда в город граф Фредди Ойленберг. Тогда я рассказал, что опубликовал два небольших томика стихов и воспоминаний. Эта семья традиционно поддерживала всех окончивших университет или хоть немного проявивших себя в искусстве. Члены этой семьи способствовали развитию и совершенствованию таких людей, даже если они были из глубокой провинции, насаждая в их среде дух соперничества. Я полагаю, что и Александра восприняла меня как своего рода потенциального протеже, как единственный «трофей» не совсем удачного сезона. Разумеется, это было не главное, что вызвало ее интерес ко мне. Обо мне немало сплетничали как в Майренбурге, так и в Мюнхене, и я приобрел чрезмерную известность, которая так завораживает молодых женщин и так облегчает завоевание их сердец. О своем дядюшке Александра говорит с некоторым притворством и раздражением (наверняка подражая старшим), упрекая его в том, что он витает в облаках и игнорирует амбиции Бисмарка и надменное поведение Австро-Венгрии, убежденный в том, что Хольцхаммер и ему подобные не представляют собой серьезной опасности и удовлетворятся лишь мелкой политической возней. Я знаю, что вскоре обязательно разразится скандал; о наших здешних военных хитростях, возможно, разнюхают через несколько дней, но так же, как и она, я не готов осознать существо проблемы. Александра глубоко вздыхает. Пападакис бродит у меня за спиной. Я прошу его оставить меня одного. Дверь закрывается. На гранях хрустальной чернильницы играет свет, падающий из окна. На сегодня установился покой.

Не слишком ли снисходителен Вельденштайн, как считает мой кузен Томас? Не следует ли ему подумать о своей защите? Я размышляю о сочетании сентиментальности, романтического духа и несбыточных надежд, питающих мифы, в которые верит нация и которые позволяют ей действовать в своих сиюминутных интересах. Каждый из нас является типичным представителем нации, из которой он вышел, и можно было бы довольно точно выделить индивидуальность, которая присуща только нам, чтобы преодолеть унаследованные предрассудки. Многие говорят об этом, но полагаю, что говорят недостаточно. Слова и дела должны совпадать.

Миф, по которому живет Вельденштайн, гласит, что он, изведавший с давних пор свободу, никогда не будет покорен. Я поворачиваюсь, чтобы полюбоваться Александрой, которая сумела привязать меня к себе. Прежде я шел на поводу у своих чувств. Я всегда был готов идти навстречу опасностям. Теперь я не совсем уверен, что мной движет обычная неудовлетворенность. Меня воодушевляет желание и, хотя оно настойчиво преследует меня, я не могу понять его природу или происхождение.

Чтобы сохранить ее возле себя, я отказываюсь воспринимать действительность, я даже готов, и я в этом уверен, лишиться плотских радостей, любви и привязанности, общения с другими людьми. Приверженец заурядного, обычного внушает мне лишь презрение, хотя я осознаю, что этот мой настрой саморазрушителен. Ничто и никогда не сможет удовлетворить подобное желание. И я думаю, что пробудил в Александре такую же ужасную волю. Одновременно с этим настойчивым стремлением возникает чувство отчаянной беззаботности, которая никого не щадит, ни меня самого, ни объект моего желания. Существует лишь настоящее, здесь, в Майренбурге. Я стер свое прошлое, я отказался от будущего. Я снимаю халат и голый падаю на нее, целуя спящую в губы. Я вспоминаю, как однажды выполнил нелепое поручение своей сестры, которая пожелала, чтобы ее деверь прекратил свои ухаживания за ней. Он принял меня в своем кабинете. Нельзя сказать, чтобы он вел себя вызывающе, хотя и особого внимания он мне не уделил. Его отличала хорошая выправка, так как он был военным. «Я вижусь с ней три раза в неделю, — сказал он мне. — Это все, что связывает меня с ней, ни больше ни меньше. Моя жизнь определяется этой рутиной. И я никому не позволю нарушить ее. Я со страхом чувствую, что что-то может это уничтожить, и готов на все, чтобы сохранить ее. Она замужем, но муж ее немолод. Она относится к нему с уважением. Не желая оскорбить его, она выдумывает сложные ухищрения, чтобы обманывать его. Он же сам смирился с ее отношениями со мной и даже поощряет их, хотя со мной никогда не встречается. Так соблюдаются внешние приличия. Он обеспечивает ее защищенность и благополучие. В ответ она позволяет ему жить в восхитительной атмосфере чувственности, источником которой является она сама. Кажется, такое положение устраивает их обоих. Разумеется, она никогда не позволит мне обладать ею целиком, но от этого ее привязанность ко мне не становится слабее. Она редко пропускает наши свидания. Когда такое случается, я жестоко страдаю до тех пор, пока она не дает о себе знать. Его она не оставит никогда. Он счастлив, что она щадит его чувства и беспокоится о его благополучии. Это замечательный человек. Ни за что на свете она не нанесет удара ни ему, ни мне».