Чтение онлайн

– Боря, так кто же у нас за войну?! Назови хоть одного человека! Все 150 миллионов тебе подпишут этот листочек. И что ты этим доказал?

Шеф его принял и пообещал:

– Я обязательно поеду в Чечню.

Немцов попросил:

– Возьмите меня с собой.

Знали об этом только они вдвоем. И шеф не забыл про уговор. Назначив дату визита в Чечню, он сам позвонил нижегородскому губернатору. Так Немцов оказался в Чечне.

После проведения запланированных мероприятий Лобов - представитель президента в Чечне - устроил в Ханкале потрясающий обед. Столько яств на приеме в Кремле не отведаешь.

Начали произносить тосты за здоровье президента. Участники пира честно все рюмки выпивали до дна, и лишь Немцов тихонечко пригублял спиртное и ставил рюмку на стол. Он сидел в президиуме, а я сбоку. Я всегда старался расположиться так, чтобы видеть и шефа, я его окружение.

Я Грачеву намекнул:

– Наш юный друг даже за здоровье президента ничего не пьет. Ну-ка заведи его.

Паша кивнул:

– Понял.

Встал и очередной тост опять стал произносить за президента. Вдоволь нахвалив шефа, Грачев неожиданно изрек:

– Среди нас собрались некоторые товарищи, которые громче всех горлопанили, здорово шумели, изображали из себя миротворцев, а успехами своими обязаны только президенту. Борис Ефимович, почему же вы за президента не можете выпить до дна? Вы что, больной?

Немцов уже при упоминании "горлопанства" насторожился, а под конец речи Грачева перепугался, смутился. Он махом выпил рюмку до дна и тут же посмотрел на меня. Догадался, кто "настрополил" Павла Сергеевича. После этого он каждую выпитую рюмку мне показывал и вскоре сам начал нахально выступать, что, дескать, не все пьют, как положено.

Трапеза закончилась, и разгоряченный Немцов отозвал меня в сторонку:

– Саша, ну почему ты меня так не любишь, почему ты меня так ненавидишь?

Я ответил:

– А за что ты презираешь президента? Какое ты имеешь право так себя вести, это же элементарная непорядочность. Уйди со своего губернаторского поста, а потом уже любые подписи собирай...

Он задумался: и попросил, чтобы я обязательно принял его в Москве. Я пообещал:

– Хорошо, приезжай, я тебя приму. Созвонимся.

Кстати, если Борис мне звонил по каким-то делам, я ему всегда отвечал. Он, например, особенно волновался, когда вышел Закон об охране высших должностных лиц, в том числе и губернаторов. На следующий же день позвонил мне и с раздражением в голосе пытался выяснить, почему официально не утверждают тех людей, которые его уже давно охраняют. Я объяснил, что они не прошли элементарной проверки. Надо выяснить хотя бы, откуда они пришли к Немцову - из милиции, из рэкета или еще откуда-нибудь. Но он не унимался. Пришлось губернатора осадить:

– Подожди немного, люди твои ведь до этого не голодали. Мы их проверим, и они на законных основаниях будут получать зарплату и носить оружие.

Но мне такое нетерпение, связанное с сугубо личной проблемой, не понравилось. Настораживали и другие моменты. Немцов разговаривал с президентом подобострастно, но, едва покидал его кабинет, тут же все переиначивал.

Однажды Борис Ефимович уже больного президента раззадорил и заставил играть с ним в теннис. Я не собирался обыгрывать шефа и открыто поддавался. Президент "сражался" в паре с Шамилем Тарпищевым, а я был партнером Немцова. Естественно, мы проиграли с почетным счетом. Борик рвал и метал, уличал меня в нахальном подыгрывании противникам. Но шеф дня меня даже на корте противником не был.

После этой теннисной партии Ельцин окончательно убедился, что пока Немцов его преемником быть не готов.

Постепенно у президента пропала категоричность: "нет, я не хочу быть опять президентом". Он переломил себя, победил в душе и бессилие, и апатию. А я делал все, чтобы его окружали крепкие, жизнерадостные люди, от которых поднималось настроение.

Придет, например, здоровяк Паша Бородин, пышущий энергией. Всегда у него есть свежий анекдот, всегда он весел. После таких визитов Ельцин заражался оптимизмом.

Олег Сосковец тоже хорошо влиял на президента - остроумный, в меру добродушный, лояльный к врагам.

Но сильнее остальных на Бориса Николаевича воздействовал Тарпищев. Его шеф любил по-отцовски. И Шамиль отвечал ему такой же бескорыстной нежностью. Припер как-то в разгар лета президенту подарок - лыжи с ботинками. Подарил и модную лыжную форму. Борис Николаевич не вытерпел, надел блестящие пластиковые лыжи и прошелся вокруг обеденного стола в Барвихе. Глаза у него светились от радости.

А визиты Илюшина, Филатова в периоды депрессий президента я действительно старался ограничивать. У Виктора Васильевича была неприятная обязанность приносить плохие новости. Шеф их называл одним лаконичным словом: "дерьмо". И, конечно, после прихода первого помощника настроение у президента портилось. Мои новости он также часто называл этим словом. Но у меня всегда был готов ответ:

– Вы меня на "дерьмо" поставили, вот я вам его и ношу. Если бы поставили на "шоу", я бы вас веселил.

Но все-таки я старался выбрать удачный момент для вбрасывания "дерьма" - когда шеф был в хорошей, боевой форме.

От Филатова же гудела голова. Борис Николаевич даже жаловался:

– Смотрю на него и не слушаю. Такое впечатление, будто у него во рту две мухи сношаются. Он приносит с собой огромную папку бумаг и начинает мне про них рассказывать. Я намекаю ему: "Ну это же ваши вопросы, сами должны решать", а он не понимает.

Доходило даже до того, что шеф в открытую просил:

– Половину бумаг отложите в сторону.

– Какую?
– уточнял Филатов.

– Да любую!
– совершенно серьезно отвечал президент.

...Окончательное решение самому идти на выборы было принято в конце 1995 года. Точку в длинной цепи сомнений и долгих раздумий поставила семья Бориса Николаевича:

– Только ты, и больше никто.

Наина Иосифовна, которая еще совсем недавно уговаривала мужа: "Боря, бросай политику", - теперь говорила иначе: "Боря, только ты".

Семья вкусила благополучие, комфорт, бесконечное внимание и не всегда заслуженное преклонение. А Татьяна, младшая дочь, уже стала "заболевать" властью.