Чтение онлайн

На углу Трапезундской Тошка остановился, чтобы купить у старухи-гречанки стакан ореховых жмыхов.

— Ори шаури! [17] — раздался у него за спиной низкий, будто из бочки голос. — Ори шаури!

Тошка оглянулся. Рядом с ним стоял знаменитый городской сумасшедший — обритый наголо верзила с тяжелыми вислыми плечами. Физиономия у него была страшноватая: толстогубый, широкий рот, хитрые навыкате глаза и нос в крупных рябинах. Он высунул язык и, слегка ткнув Тошку в плечо, повторил свое требовательное:

— Ори шаури!

Тошка порылся в кармане, вынул двугривенный.

Оришаури — так звал его весь базар — звякнул пригоршней медяков и, отсчитав десять копеек, протянул их Тошке.

— Нет, что вы, не надо! — запротестовал тот. — Берите! Пожалуйста, мне не жалко.

Оришаури возмущенно замычал и попытался впихнуть сдачу в Тошкин карман.

— Возьми, мальчик, возьми, — сказала продавщица жмыхов. — Это же Оришаури, разве ты не знаешь? Он берет только десять копеек.

Тошка вспомнил, как однажды Бобоська рассказывал ему об этой живой достопримечательности Турецкого базара.

— Он в дачных поездах тоже собирает, но больше здесь, на базаре. Ему десятку дают, а он, пожалте, сдачу — девять рублей и девяносто копеек. Никогда больше гривенника не возьмет. Во время войны кто то слух пустил, будто Оришаури немецкий шпион. Но это так, баланду травили. Какой он шпион, он родился здесь, и его рыбаки любят. А рыбаков не проведешь. — А где он живет? — За городом. По дороге к Нижнему мысу. Там старинная часовня стоит, каменная. Маленькая такая, как будка. Вот он ее и занял. Устроился ничего. У него собак там…

Тошка спрятал пятаки в карман. Оришаури подмигнул ему, свистнул двум облезлым псам, которые терлись рядом, и зашагал через перекресток, не обращая внимания на снующие грузовики. Шоферы тормозили и, высовываясь из кабин, кричали ему со смехом:

— Эй, олан, почем корзина ставридки?

— Ори шаури!

— Сколько тебе дать за твоих собак?

— Ори шаури! — хохотал нищий раскатистым густым басом и показывал шоферам язык.

У Оришаури были две слабости: собаки и детские книжки. Половину своих гривенников он тратил на сырые говяжьи кости, из которых варил собакам суп, и на ярко раскрашенные картонные раскладушки. Читать Оришаури не умел, а поэтому качество книжек определял, сообразуясь с количеством картинок. Особое предпочтение отдавал Оришаури тем книжкам, в которых были нарисованы собаки.

Часто можно было видеть, как он вместе с рыбаками тянул сети или таскал тяжелые корзины с рыбой. Силы у Оришаури было хоть отбавляй. Ему ничего не стоило полдня без отдыха грузить на сейнеры мешки с солью или бегать по сходням на берег, взвалив на плечи бочонки с хамсой. Он работал, а собаки ждали его у причала. Терпеливо сидели на солнце, следя глазами за снующим по мосткам хозяином.

Когда Оришаури надоедало работать, то он прямо в одежде прыгал в воду, барахтался и гоготал, а потом долго сушил на горячих камнях рваную тельняшку и порыжевшие матросские клеши.

За работу он взимал с рыбаков десять копеек, а если ему пытались заплатить больше, то сердился, совал обратно сдачу и выкрикивал:

— Ори шаури!

Рыбаки кормили его жареной ставридкой и хлопали по вислым плечам. И никогда не разрешали портовым мальчишкам смеяться над ним…

Тошка проводил глазами Оришаури. Посмотрел на уличные часы. Начало девятого. Вряд ли Бобоська вернется в мастерскую. Он постоял в раздумье и не спеша пошел в сторону набережной. Солнце быстро скатывалось за дальний брекватер, и полосатый маяк у входа в Иностранную гавань стоял, словно пограничный столб на рубеже дня и ночи.

С моря потянуло свежим ветром. Бетонный парапет набережной был шершавым и теплым. Тошка перебрался через него, сел на карниз, свесив ноги к самой воде. Приставив к глазам ладонь, стал следить за красным шаром солнца. Вот оно прикоснулось своей нижней кромкой к синей черте горизонта. Казалось, что море сейчас зашипит и окутается клубами пара. Но оно по-прежнему оставалось спокойным, величавым и неподвижным.

Тошка всегда старался уловить тот миг, когда от солнечного шара останется лишь маленькая горящая точка. И эта точка, исчезая, посылает людям последнюю вспышку — зеленый луч. Говорят, кто увидит его, у того будет удачливым следующий день. А 'Гошке так нужна удача! Ведь все это время на них с Бобоськой сыплются одни неприятности. Одни неприятности…

До рези в глазах следил он за тонущим в море солнцем. Оно уходило за горизонт быстро, словно спешило в другое полушарие. Вот, наконец, над водой остался лишь красный раскаленный уголек. Секунда — и он потух, и тогда по всей длине горизонта, от невидимого уже брекватера и до Больших скал, полоснуло изумрудной вспышкой.

— Зеленый луч! — Тошка даже рассмеялся.

— Зеленый луч… — повторил невдалеке женский голос. Он показался Тошке знакомым.

Вдоль набережной зажигались большие матовые плафоны. Почерневшие было пальмы вновь становились ярко зелеными. Возле бетонного парапета стояла Женщина с Грустными Глазами. Она смотрела на рейд, светящийся гирляндами огней; их отсветы пронзали воду, словно тонкие, подрагивающие шпаги. С рейда долетала музыка и бой склянок.

— Зеленый луч… — Женщина с Грустными Глазами положила ладонь на плечо стоящего рядом с нею моряка. — Ты веришь в то, что он приносит счастье?

У Тошки перехватило дыхание. Капитан Борисов! Ну конечно же! Он вернулся, наконец, и теперь стоит здесь, на набережной, и, наверное, рассказывает Женщине с Грустными Глазами о всем том, что с ним случилось за эти годы.

Но когда же он приехал? Ведь сегодня, в школе, Кло наверняка сказала бы ему о возвращении капитана. А впрочем… Почему, собственно говоря, она должна была сообщить об этом Тошке? Она ведь не знает, что он тоже ждет капитана. Откуда ей знать об этом?..

Тошка перелез через парапет, подошел ближе.

— Когда ты уходишь? — спросила моряка Женщина с Грустными Глазами.

— На рассвете. Нас уже вытянули на внешний рейд. Он показал пальцем в сторону моря. На рукаве пиджака блеснули золотые шевроны. — Вторая слева — это моя «Таврида»…

Тошка ничего не понимал. Как это: уходит на рассвете? Он ведь только что вернулся. Как же так?..

Женщина с Грустными Глазами заметила Тошку. Улыбаясь, протянула ему руку.

— Добрый вечер, Тоша! Это мой сосед, — объяснила она моряку.

— Очень приятно, — сказал тот и тоже протянул руку. — Николай Королихин.

Королихин?.. Тошка растерялся. Не знал, что сказать. Он топтался в нерешительности и ничего не нашел другого, как промямлить:

— А я думал, вы… — И осекся, сообразив, что говорит совершенно неуместные, просто даже глупые слова.

Женщина с Грустными Глазами перестала улыбаться. Она слегка закусила губу, и ее длинные ресницы сошлись так, что вместо больших голубых глаз получились две черные косые черточки.