Чтение онлайн

Немногие возмущённые тут же поутихли. Раз Император так же сделал, значит, я не вышел за рамки.

Ряженому только императорских бобов не хватало, чтобы схватиться за голову и упасть замертво. Ритуал этим и завершился.

— Как аутентично! — Лена единственная из нашей компании восхищается. Она еще в школе любила мировую культуру. — Даня, спасибо тебе большое, что взял меня посмотреть дворец в Киото!

— Пожалуйста, дорогая, — улыбаюсь. Вообще Ленку я и взял с собой, потому что хотел порадовать жену. Памятники старины — ее слабость.

Пока мертвый ряженый под шумок воскресает и уползает восвояси, аристократы следом за Императором поднимаются на крыльцо и неспешно идут вглубь дворца. Слуги провожают всех в большой зал, где уже накрыт стол, ломящийся от морских изысков. Блюда впечатляют — свежая рыба, моллюски, раковины, аккуратные пиалы с икрой, соусы, приправы. Стол низкий, по японской традиции, сидеть положено на подушках прямо на полу. Но расслабляться рано — за обедом у японцев ритуалов даже больше, чем где бы то ни было.

Император садится во главе стола, и только тогда остальные начинают рассаживаться, причём каждому найти свои подушки помогает прислуга. К нам тоже. Низенький слуга делает почтительный поклон, не поднимая глаз, и указывает на место… очень далеко от стола, чуть ли не на краю зала. Для даймё это как-то неуважительно.

Через Ломтика я заглядываю в списки рассадки гостей, которые держат другие слуги. Подозрение в подвохе подтверждается полностью: моё место находится ближе к Императору, за главным столом. А то, что мои недруги пытались усадить меня на «камчатку», — по словам моего легионера, это стало бы позором, намеренным унижением. Соглашаться с этим нельзя ни при каких обстоятельствах.

Конечно, недруги вовсе не тупые и предусмотрели, что я пойму подвох. А потому на моём месте уже устроился Кагаяма Хаято, один из видных дворян, с длинными волосами, схваченными в пучок. Его лицо закинуто в мой банк памяти.

— Ситуация щекотливая, — вздыхает Генерал Вулканов. — Выгнать Хаято с вашего места — значит спровоцировать конфликт, и это сейчас совсем не скрасит вашу репутацию. Вы ведь иностранец, а значит, должны вести себя почтительно. Но и проглатывать такое нельзя.

— То есть ты опять не знаешь, что делать, — заключаю.

Генерал Вулканов едва не плачет:

— Пожалуйста, не заставляйте меня бегать по газовой Арене!

— Да ты ещё и нытик, — усмехаюсь. — Можешь расслабить булки — за бесполезность я не наказываю пытками.

— Даня, что будем делать? — спрашивает по мыслеречи и Светка. Мы сейчас застыли посреди зала, и скоро все рассадятся, кроме нас. Мои жёны и Гепара слишком красивые, практически каждый дворянин обследовал взглядом их фигуры, обтянутые яркими кимоно, а потому незаметно стоять не получится.

Надо что-то решать. Прогонять выродка Хаято нельзя, садиться на «камчатку» тоже.

Я выбираю третий вариант — разрешить японцу сидеть, где он сидит. Подхожу к Хаято и громко, так чтобы слышали все рядом, говорю:

— Дорогой сановник-ками, прошу вас, садитесь на моё место! Здесь вам будет удобно!

Соседи по столу оборачиваются на нас. Хаято же, сначала поморщившись, прикидывается дурачком, делает вид, что не понял:

— Это разве ваше место…?

— Согласно императорским спискам — да, — улыбаюсь. — Но я уступаю его вам, раз вы в нём столь нуждаетесь! Это мой подарок!

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, уже делаю пару шагов, и именно в этот момент Хаято останавливает меня, явно не желая проигрывать:

— Стойте, даймё! — он мешкает, но всё же натягивает улыбку. — Я не могу принять подарок, не оплатив его таким же широким жестом! Пожалуйста, садитесь на моё место!

Он кивает на противоположную сторону стола — тоже близко к Императору, и по рангу это равнозначно месту, что он занял. Все присутствующие переводят взгляды с меня на Хаято.

— Хорошо, ками, — киваю я. — Раз вы просите, мы со спутницами примем ваш жест.

Мы вместе с жёнами и Гепарой располагаемся напротив Хаято, совсем недалеко от Императора. Девушки опускаются на подушки грациозно, с прямыми безупречными спинами, Светка уже примеряется к моллюскам.

— Вы поступили нестандартно, шеф-даймё, — Генерал вулканов искренне восхищен, а не просто лобызает. Его мысли для меня прозрачны. — Нестандартно и умно. Сделать захватчика должником! Мы, японцы, терпеть не можем подарки, ведь они нас делают должниками!

— Даня! Я не поняла! — между тем Светка надула губки, к счастью, только на ментальном уровне. Внешне ее фейс, покрытый белой пудрой, невозмутим и прекрасен. — Почему этот противный японец уступил нам свое место?

— А я знаю! Даня его обязал своим жестом! — вставляет Ленка умным тоном. — И все это видели!

— Действительно, Хаято повёл себя так не по доброй воле, а потому что у него не осталось выбора, — киваю. — Все видели, как я «великодушно» уступил ему своё место, фактически выставив его в положении нуждающегося. Для японской аристократии это очевидный сигнал: теперь он мой должник. Поэтому Хаято и поспешил «уравновесить» ситуацию, притворившись, будто тоже сделал мне дар, чтобы хоть равнозначно компенсировать мой шаг.

— Ого! — поразилась бывшая Соколова. — Как у японцев все сложно! Какие-то долги не из чего… Быстрее бы ты, Даня, забрал Рю но Сиро себе и стал полновластным королем в Тихом океане.

— Светлана Дмитриевна, Япония все равно останется нашим соседом, — напоминаю. — А для королевы хорошо бы знать обычаи соседнего государства.

— Ну вот… — досадно вздохнула блондинка.

Взгляд Хаято злой, напряжённый, он не может скрыть раздражения из-за того, что его расчёт унизить меня не удался. Зато теперь я точно знаю, кто мой недоброжелатель. Японский высокопоставленный чиновник из знатного рода Хаято.

Начинается обед. И уже с первых минут наступают новые подставы. Слуги, явно подбитые Хаято, подносят нам чашки с напитками, наполненные доверху, так что жидкость буквально колышется на краях. Достаточно малейшего неловкого движения, чтобы всё пролилось на одежду или на пол, выставив нас неряхами перед двором. Палочки для еды подсовывают такие, что сломаются при малейшем нажатии. Стоит взять ими кусочек рыбы или креветку, и всё упадет обратно на стол или на татами. Для японцев это настоящий позор — потеря лица, после которого можно хоть сразу уходить.