Чтение онлайн

— Почему у нас забрали оружие, какие-то босяки, пся крев, — сходу, только поднявшись на смотровую площадку, спросил первый. — Это унижение.

Я вздохнул…

— Слушать его, или сразу дать в рыло, — спросил я себя в слух, глядя на парламентёров.

Это вышло совершенно непроизвольно, и неожиданно даже для меня. Видимо, слишком мне было «влом» вести переговоры.

Все открыли рты. Особенно широко раскрыла рот, только что появившаяся из люка голова Степана.

— Как вы смеете, мы парламентёры…

— Я с вами войны не веду. Для меня вы — бунтари и заговорщики. И место вам на колу. — Я показал на не равновысокий, где-то выступающий острыми пиками, и от того, особо неприятный на вид, частокол крепости.

Все трое, глянув на острые колья, непроизвольно тронули себя за задницы.

— А вы, наверное, важные магнаты Великого Литовского Княжества? Пришли московита побеждать? Кто у вас на втором ушкуе был? — Я выделил слово был.

— Князя Гомельские, и ещё… Почему был?

— Каша там, а не князья гомельские. Кровавая каша. — Я показал на реку. — Вы сдаваться будете? — Сказал я лениво, тихонько сморкаясь, в вынутый из рукава куртки белый платок, — или предпочитаете на кол?

— Это не по рыцарски… — Вскричал другой вельможный пан.

— А где вы тут рыцарей видите? Мы — русские. И к врагам своим относимся по-нашенски. Хотим — милуем, а хотим — на кол. Нам плевать на ваши законы рыцарства. У нас свои законы. И в нашем государстве мы живём по ним. А главный закон русского человека — с предателями переговоры не вести.

— Но вы нас позвали…

— Я?! Вас?! Вы сами пришли… — я рассмеялся, Григорий и вестовые тоже, а Степан так «громыхнул» своим басом из люка, что троица подпрыгнула.

— Но мы не знали…

— Мне вас пожалеть? Понять и отпустить?

Они кивнули разом. Мне было смешно, и я прыснул в кулак.

— После смерти тех князей Гомельских, кто наследует Гомель?

— Я, — сказал самый младший из троицы. — Я тоже Гомельский. Михаил. А они… точно… Того… Преставились?

— Похоже на то…

Я посмотрел на молодого, чуть старше меня парня, и вздохнув, дал ему оптику, оставляя на своей руке кожаный ремешок. Многие отбрасывали прицел, впервые глянув в объектив и увидя вдруг приблизившуюся цель.

— Посмотри через трубу на корабль.

Михаил Гомельский, посмотрев, распрямил спину и повёл шеей.

— Оба лежат, накрытые плащами, — повернувшись, сказал он своим напарникам.

Те склонили перед ним головы, и присели, согнув одно колено.

— Вы ещё тут па-де-де станцуйте, — смеясь сказал я. — Гомель не твой. И даже не мой… А его, — я показал пальцем на северо-восток.

— Кого? — Спросил Михаил Гомельский.

— Царя Российского, — дурья твоя башка. Товарищ полковник, шмальните-ка ещё пару раз такими же зарядами. Чтобы флаг белый на тех корытах подняли.

— Не надо, прошу вас, сударь, — взял меня за руку Гомельский. — Мы сдаёмся.

— Григорий Иванович! У вас заготовлен акт капитуляции?

— Так точно, Великий Князь! — Сказал полковник.

— Давайте.

Григорий раскрыл свой планшет, и достал кожаную папку с двумя листами пергамента с одинаковым, отпечатанным типографским текстом, с пробелами на местах с названиями городов и имен, подписавшихся от сдающейся стороны.

— Читайте… — Сказал я.

Гомельский читал и менялся в лице. Потом обернулся к своим приятелям по несчастью и сказал:

— Слова отпечатаны… не писаны. И скокма у вас таких «капитуляций»? — С вызовом спросил он.

— Вся Польша, — спокойно глядя ему в глаза, сказал я. — Меня зовут Михаил Фёдорович Рязанов.

Гомельский расширил глаза и медленно опустился на колено, склонив голову.

— Это, господа, тот Михаил Польский, у которого договор с Турецким Султаном и с Пруссией. И на чьей стороне Орден.

Оставшиеся двое тоже удивлённо расширили глаза, и опустились на правое колено.

— Я не Польский, а Рязанский, а в остальном всё правильно, — хмыкнул я.

Посмотрев на стоявших на коленях князей, я спросил:

— Подписывать капитуляцию будете?

С теплом работы, естественно, прибавилось. Посадили вдоль дороги злаки, лён. От вступления в колхоз народ воздержался. Мужики всю зиму и весну бродили по округе. Брали пробы земли, растаивали её, нюхали, бодяжили водой, пили взвесь, жевали всухомятку. Определили, что вдоль дороги на Минск, самая нормальная. А так, земля в округе — дрянь. Песок, глина, да торф.

Я это знал и раньше, поэтому картофель высадил под Смоленском, отправив туда несколько семей моих первых колхозников, а здесь, вдоль трассы высадил кукурузу, а в промежутке между зелёной и красной горками, у переправы — арбузы. Казённых «колхозников» у меня было шесть сотен бойцов.

Зато глины здесь было много всякой: и кирпичной, и керамической, и огнеупорной, и цементной. Песка стекольного…. А железа болотного… Тут его и до нас собирали, но ковать не ковали. И не плавили. Было и метеоритное железо, которого уже насобирали возле села Брагино около тонны.

Со вторым поездом приехал сын Ивана Кузьмича, приказчика огненных дел из Рязани. За зиму он поставил здесь, и ковальное, и кирпичное дело, а сейчас ещё и стекольным занялся. Охотников пойти на службу к нему в огненный приказ было предостаточно. Казна платила справно. Ежемесячно.

По правому берегу часть частокола, до отмели, установили ещё по зиме, разобрав все, кроме побережной, стены крепости. Сейчас стали укреплять левый берег Днепра от устья Сожа за отмель, устраивая на месте естественной переправы большой судоходный шлюз с подъемным мостом. Там же ставили и водяные мельницы, льномялки, и водяные шестерёнчатые гидромашины, вращающиеся от напора воды. Весь металл сейчас шёл на трубы и металлические скобы.

В конце июля от Александра Олельковича прибыл гонец с вестью о том, что в большинстве уездов мятеж подавлен, захваченные бунтовщики ожидают моего суда. В Минске для этого подготовлена моя резиденция в только что построенном местном замке.

Ехать из Лоева мне не хотелось по нескольким причинам. Во-первых, я ждал гостей от султана, во-вторых от князей Глинских, в-третьих — мы стали закладывать новую кирпичную крепость, а главное, — меня втянуло строительство храма.

Храм уже был возведён под самую маковку, над которой плотники трудились с особым тщанием. Из Рязани доставили, отлитый Кузьмичом лично, бронзовый колокол с надписью: «От Князя Михаила Фёдоровича Рязанова городу Лоеву. Отлил Иван Кузьмич Ковалёв». Изготовлен крест с месяцем и узкими вторичными лучами — почти восьмиконечный. Ожидался праздник водружения креста и первого удара колокола. Я не мог его пропустить.