Чтение онлайн

— Хороший вы человек, отец Серафим, о народе думаете, я вот бы не догадался мертвых обыскать!

— Каждому свое! Ты вот додумался, как Божью волю явить, от латинской веры народ отвратить, я бы не придумал такого. Так что каждый на своем месте быть должен!

— Княжич, не знаю, что и делать, — обратился к Мише тихо подошедший Николай, старый воин — помоги, подскажи. Пацаненок этот, что отца искал, с рукой раненой, нашел отца. Мертвым. Сидит у тела, не дает хоронить. Говорит, не дам отца, как собаку в неосвященную землю закопать. Деньги предлагает. Отец ему перед боем кошель передал, как чуял смерть свою. А отец Серафим не велит хоронить разбойников в освященной земле. Поговори с пацаном, может, убедишь?

— Приведи его сюда, Николай, вместе с отцом Серафимом и поговорим.

— Так не идет он, княжич, от тела не отходит, боится, что в яму отволочём!

— Хорошо, — вздохнул отец Серафим, — пошли, поговорим с пацаном. Жалко его, заодно и решать надо, куда его. Есть ли у него мать, или другая родня.

Подошли к сидящему около мертвого тела мальчишке, Первым заговорил Михаил.

— Звать-то тебя как, вояка?

— Зачем тебе, боярин?

— Когда говоришь, надо знать, как к собеседнику обращаться.

— Семеном.

— Расскажи, Семен, откуда ты родом?

— Мы из Грузино, что на Волхове.

— И как вас с севера на Дон занесло?

— Правду сыскать отец хотел, да вот, смерть свою нашел!

— Что же он правду искать вместе с ворами собрался?

— Не говори, коли не знаешь! За мамку он мстить пошел. Воевода Салтыков, как с Ладоги на Новгород шел, в Грузино остановку сделал, Да мамку мою в свой шатер взял. Отец с мужиками был, дрова с ними заготовлял, что бы, как Волхов встанет, вывезти по льду. Меня с собой взял, в помощь. Приехали, А мамка повесилась. Он ее три дня из шатра не выпускал. Вот отец и ушел к казакам, и меня взял. Некуда меня девать было.

Михаил замер, потрясенный трагедией простого человека.

— А продолжали с казаками воевать, потому что нынче, при царе Михаиле Салтыковы около трона сели. И никто им ничего плохого не сделает!

— Тю, — протянул Николай, — перепутали вы все с папашей твоим. Того Салтыкова, Ивана, Новгородцы еще в 11 году казнили лютой казнью. Так что отомщена мамка твоя. А нынешние, дальняя его родня. Они и знакомы даже не были. Салтыковы род многочисленный.

— Значит, — всхлипнул пацан, — батя зря два года с ворами якшался?

— Выходит, что зря — заключил отец Серафим — ладно, похороню твоего отца по христианскому обряду. Не так уж он и виновен был. С тобой что делать будем? Родни больше нет?

— Нет, мама сиротой была, а со своими отец разругался, они не хотели, что бы он на сироте женился.

— Ладно, похороним отца, потом с тобой решим, все равно рука заживать еще месяц будет.

Оставив Серафима и Николая хоронить неудачливого мстителя, Михаил отправился на берег Дона. И, как интересно, там происходило то же самое! Кошели, а они у приближенных Заруцкго были значительно тяжелее, чем у простых казаков брошенных им на убой, сносились отцу Варфоломею, который и вел счет деньгам. Просто ради интереса Михаил спросил:

— Куда деньги тратить собираетесь, батюшка?

И услышал о срубах для посадских, зерне для пересева озимых на яровые, ну и о прочих нуждах. Слава Богу сирот в крепости новых не появилось, кроме сына неудачливого мстителя. Не было смертельных потерь. Пара человек была ранена от выстрелов походной пушченки у казаков. Выстрелить она успела всего два раза, а потом была снесена ядром из кулеврины, а пушкари посечены картечью. Да несколько человек получили щепки от частокола в разные места, ранения были несерьезными. Только один получил более-менее серьезную рану в неприличное место, над ним смеялся весь гарнизон. Прозвали его спасителем крепости, загородившим защитников своим порядком толстым гузном. Пострадавший, плотный толстячок и любитель поесть, чуть не плакал от насмешек. Михаилу пришлось даже рявкнуть на особо изгаляющихся острословов. Тем более, ранение страдалец получил, наклоняясь за очередным зарядом картечи. Вечером к Мише пришли старейшины — Николай и Денис, негласно ставшие его заместителями. Поужинали, и тут Михаила озадачили проблемой, которая ему и в голову не пришла. Не учили Мишу имением управлять. Старших братьев учили, а его нет. Папенька уже в детстве планировал его на службу государеву. Так что подошли оба старых воина, поклонились, и высказали свои мысли — посадские и слобожане сейчас все на пепелищах копаются, а в мыслях нет, что пора сенокосная наступила. Не заготовят кормов, пока ведро стоит, нечем будет скотину кормить. Собирай, княжич, сход, отправляй народ на сенокос. Да и сеять пора, пока земля не высохла. А то не вызреет зерно до осени, голодать зимой будут. Заготовят сено, посеются, тогда и будет перерыв, можно и домами заняться. Поблагодарил Михаил старых воинов — надо же, больше 20 лет каждый в дружинниках, а крестьянскую работу не забыли. Сделал, как они простили. Собрали сход, порешили, что те, у кого кони получше и снаряжение в порядке, сеять будут и себе и соседям. А остальные — косить тоже, для себя и для соседа. Застучали молоты кузнецов, отбивая косы и ремонтируя сохи, потянулся народ на поля. Пошла работа.

Михаил с нетерпением ждал гонца. Что решили с ним, когда смена будет, когда можно будет поехать на север за женой. Дождался. Приехал сам Одоевский. Привез письма от отца, от Шереметьева. Поздравляли с победой, Одоевский его хвалил. Будущее пока неясно. Смысл один — сейчас решают, кто его сменит. Как решат, пришлют. А ему уже другое дело подыскали, ничуть воеводства не легче, но пусть не расстраивается, столь образованных людей на Руси сейчас раз-два и обчелся! И надо их использовать по назначению. В конце письма приписка странная, крупными буквами — не стриги волосья! И подчеркнуто. Какая связь нового задания с волосами, неясно. Но ничего, потерпит, хотя отросшие лохмы в жару уже мешались. Единственное, что на ум приходило, особенно со второй припиской — пользуясь наличием ксендза в подвале изучить католицизм, особенно обряды, запреты, поведение во время службы. И постараться выведать у патера все, что он знает про протестантство. По всему, пошлют его в Европу, пользуясь знанием языков. Хорошо бы дипломатом, хотя тоже работа беспокойная, а то, как бы не шпионом. От отца письмо более подробное. Поклеп братьев Салтыковых с него Михаил заставил снять еще до коронации, так что он может исполнять свое поручение спокойно. Насчет Анюты что бы не волновался, сейчас вокруг Тихвина настоящая война, осаждают шведы монастырь, жители сопротивляются, штурмы отбивают. Брат старший, Даниил уже совсем собрался за Аннушкой ехать, но ждет, когда заварушка закончится. Так что сиди спокойно, исполняй долг, сколько потребуется. Отец написал, что гордится сыном, столько хвалебных слов о нем услышал за последние дни, призывал и дальше фамилию Муромских прославлять. В общем, все хорошо, вроде бы, да никакой ясности нет. Сидеть и ждать хуже всего. И об Анне утешительных вестей не пришло. Как она там? Не так далеко Рыбежка от Тихвина! Не дай Бог, шведские отряды нагрянут. А Аннушка и защитить себя магией не сможет! Не боевой маг она. Ладно, ссильничают, он все поймет и не попрекнет, а вдруг убьют? Как он тогда жить будет!

Немного утешила старая травница. Чутьем ведьмовским почуяла мысли черные молодого воеводы, отозвала в сторону, руку взяла, подержала, на ладонь посмотрела, и сказала.

— Успокой сердце, княжич. Жива и здорова твоя жена. — Михаил удивленно на нее глаза поднял. — Не удивляйся, ведьма я, только старая, соседи о том не ведают, просто травницей считают. Так что встретишься с ней со временем, когда снег землю покроет. И никто на ее женскую честь не посягнет, хотя будет один кавалер соблазнять, но без ответа останется, и ты с ним разберешься, когда от болезни оправишься. Да, впереди у тебя болезнь лютая, по грани пройдешь, ну да Анна твоя тебя опять спасет! Ты простуды избегай, может и обойдет тебя беда стороной!

Михаил задумался. Странное предсказание. Что за кавалер, что за болезнь его на грань поставит. Ладно, гадать нечего, поживем, увидим. Лето стремительно катилось к концу. Коров из леса пригнали, много телят народилось, всех сохранили. У кого дома поменьше пострадали, Михаил разрешил в лесах окрестных бревна взять, что бы починить остатки. Тут и страда подоспела. Вновь запели косы, бабы вязали снопы. Помогать убирать хлеба Михаил отпустил свободных от караулов солдат. Убрали, обмолотили, вот и солома для крыш. Хозяева побогаче дранкой крыли, а старостам и священникам, из уважения — гонтом. В конце августа съездили на ярмарку, у мастеров из лесов недалеко от Тулы закупили хорошие срубы, правда, дороговато, но спрос в этом году был большой. Обещали мастера сплавить вниз по Уле, Шату и Дону к сентябрю, когда дожди пойдут и реки полноводнее станут. К зиме успеют люди устроится. И тут пришло странное послание от Шереметьева. Дескать, сколько можно тянуть, почему крепость новому воеводе не передаешь? Срочно передавай и ждем тебя на Москве к началу сентября!

Миша слегка растерялся. Никто в крепость с грамотой на воеводство не приезжал. Он срочно отписал послание на Москву, так мол и так, нету у меня сменщика, не объявился. В свидетели своих попов взял. Через неделю примчался сам Шереметьев. Осмотрел крепость, почти восстановленный посад, похвалил за сенокос и жатву. Многие разоренные городки увлеклись восстановлением, а о кормах и хлебе и не вспомнили. Теперь у Москвы клянчат, а где Москве взять? Сообщил, что назначен воеводой в Лебедянь боярский сын Семен Леонтьев, уже месяц как должен был приехать. Сейчас за ним уже послано, но вряд ли успеют. Поинтересовался, говорил ли Миша с ксендзом о вере католической. Миша сказал, что вначале ксендз обрадовался, что может Михаила в свою веру обратить, но потом что-то заподозрил, стал юлить и такую околесицу нести, что смысла больше говорить с ним не было. Требовал сообщить его дяде, кардиналу римскому, что бы тот его выкупил. Но сдается Мише, не дядя ему кардинал, а отец незаконный. Так что забирайте его, может, за него что-то выторговать у поляков удастся. Шереметьев просидел в крепости неделю, так и не дождался сменщика махнул рукой, сказал, что спешить уже некуда. Хотел он Мишу приставить к посольству, отправленному в Англию, к королю Якову первому, что бы Михаил язык подтянул, да от акцента избавился. Подготовился к заданию следующему. А все сроки вышли, навигация заканчивается. Посольство сегодня-завтра уже отчалит из Архангельска, опоздали. И последние Аглицкие корабли с ними отплывут. Поэтому можно уже не спешить. Он сейчас вытрясет этого боярского сына из-под маменькиной юбки и пинком пришлет должность занимать. Мише теперь торопиться некуда, раньше мая навигация не откроется, так что сдаст крепость новому воеводе, и может ехать за женой. Тем более, швед вот-вот от Тихвина отступит. Потом будет время о новом деле для Михаила поговорить.

Сменщик явился в середине сентября. И Мише совершенно не понравился. Рыхлый, грузный для своих лет боярский сын из захудалого рода. А ведет себя, как будто в бархатную книгу род на первых страницах вписан. Покои воеводы, где Миша больше трех месяцев прожил ему и малы, и скудно обставлены, и обедать негде. Узнав, что Миша обедал вместе с гарнизонными старшинами, скривился, и заявил, что он панибратства не допускает, и потребовал себе отдельную трапезную. Попытался и на деньги, у неприятеля отобранные, лапу наложить, но священники не дали, Да и Михаил рявкнул, что добыча было получена при его воеводстве, так что Леонтьев к ней никакого отношения не имеет, и лапы свои тянуть к ней не смеет. Пусть считает эти деньги его, Михаила законной долей, которую он народу Лебедяни пожертвовал. И бумагу написал о том. И ковров с ладей воровских, которые они на ярмарке еще не продали тому тоже не видать, как своих ушей. Выделили самый простенький коврик, и хватит. В общем, оставлял Миша ставшую родной Лебедянь с тяжелым сердцем. Одно радовало — ушел швед от Тихвина, и может он за Анной свободно ехать.