Чтение онлайн

— Миша, скажи, ты точно на север шел?

— Старался, если запад слева, а там солнце садилось, то север прямо. Ты так меня учил!

— Так. Только… — остальное про себя подумал, не стал Мишу пугать, — «весна только началась, дни еще короткие, солнце ближе к северу садиться, если Миша поправку не взял, то они сильно на восток уклонились, а деревенька больше на северо-востоке, как бы мимо непроскочить, надо больше на восток брать»!

— Что?

— Ладно, нормально все! Ты что дрожишь? Замерз?

— Немного. Сейчас бы чаю горячего!

— Да, с пряниками и пирогами! Забудь. Если я правильно карту помню, и она точная, то на север чуть к востоку деревня должна быть. Название смешное, Рыбка, или Рыбешка. Наше спасение в том, что бы до нее дойти. Так что зубы сжимаем и вперед!

— Миша, а может, лучше назад? К тракту? Может, кто из наших уцелел!

— Ага, прямо к волчьей трапезе, на десерт! Они теперь долго не уйдут от добычи. Если, конечно, лесной хозяин, топтыгин еще не проснулся. Все-таки март, берлога подтаяла, тогда мы ему на закуску прибудем. Или шведам на радость. Целый будущий царь и княжич при нем! Да и далеко ты от тракта ушел. За целый день. Пошли, дольше сидим, меньше шансов к темноте хотя бы до озера дойти. Деревня на озере стоит, проточном. Значит, рыба не дохнет зимой, значит, рыбачат мужики! Вставай, пошли, а то погода портится!

Небо заволокло тучами, солнца не видно, пришлось ориентироваться по лишайникам на стволе и по проталинам у стволов. Миша вспомнил отцовскую науку. Не зря он его в лес на охоту брал, и как в лесу не плутать объяснял! Наметил путь на север и чуть-чуть на восток, взял ориентир, что бы лешак кругами водить не стал, и пошли потихоньку. Снегопад все усиливался. Начиналась настоящая пурга. Миша Романов брел еле-еле, он на него не злился, помогал. Вчера, пока он без сознания валялся, на спине коня, тот вон сколько верст по чащобе прошагал. Устал с непривычки, но виду не показал, друга не бросил. А то, что пурга началась, так это неплохо. Их следы заметет, враги не найдут. То, что их отряд отбиться сумел, он не верил. Ополченцы против регулярного войска! Так и ползли, пробираясь через бурелом, увязая в сугробах, сколько времени прошло, неизвестно. Сбились с пути, или нет, тоже. Кругом непролазная чаща. Признаков близкого жилья никаких. Все-таки, около деревень и валежника меньше, и сухостоя, мужики на дрова рубят. А вокруг один лесоповал. И небеса как взъярились, снег все гуще и гуще, ветер резкий, снегом в лицо бьет, и холодает, будто и не март. Михаил, тезка, шел, шел, не жаловался, удивительно даже, совсем ведь домашний мальчишка! Но вдруг резко встал, зашатался и осел прямо в очередной сугроб.

— Миша, ты что?

— Все, друг, не могу больше. Извини, оставь меня здесь, где-нибудь, под приметным деревом. Дойдешь, вернешься с мужиками. А то вместе сгинем!

— Ты что удумал? Давай, поднимайся, пошли, не будь бабой! Дойдем!

Михаил лежал неподвижно, будто не слышал Его била крупная дрожь.

Муромский тряхнул его, перевернул, лицо красное, потное, а самого озноб бьет. И горячий весь! Заболел. Попытался потрясти, нет реакции, только забормотал что-то неразборчивое. Михаил прислушался:

— «Мама, не буди, я сегодня службу пропущу, голова болит, и холодно»!

Бредит! Заболел! Господи, пропали! Он идти действительно не может, у него жар! А я его не брошу! В такой снегопад все следы заметет, потом не найти, так и сгинет. Надо тащить! Как? С собой ни ножа, ни меча, нечем лесины на волокушу срубить. Да и сбрую конскую они бросили, что бы тяжесть не тащить, не до нее было. Михаил в отчаянии сел прямо в снег, обхватив руками голову. Все, конец.

Сколько он просидел, не понял. Но очнулся, когда почувствовал что-то неправильное в порыве ветра. Принюхался, точно! Ветер пах дымком. Слабым, еле заметным, но дымком! Значит, люди в той стороне! У него как бы проснулись новые силы. Он попытался поднять Михаила, бесполезно! Тогда решился. Скинул с себя шубу, перекатил на нее бредящего Михаила, надел ему на голову свой уцелевший треух, не дай Бог, голову простудит, мозговая горячка начнется! Перехватил полы, и потащил тяжелое тело против ветра. Дымок становился все отчетливее, но силы таяли. Открылось кровотечение в раненой руке. Запах дыма есть, но впереди все такой же густой лес! Наконец, показалась полянка. Но ни огонька, ни следов! Миша уже полз из последних сил. Упал, и почувствовал, что уже не встанет! И он закричал в отчаянии. Вдруг услышат? Но вой ветра заглушал все звуки, уносил его жалкий крик в другую сторону. Тогда он прополз, подтягивая свой груз еще несколько метров, впереди уже ясно виделась большая тень. Жилье! Люди! Спасение! Но сил уже не было. Там, совсем рядом убежище, тепло, но до него не доползти! И утром, люди, явно боящиеся выглянуть и посмотреть, кто к ним приполз за помощью, найдут два трупа, занесенных снегом. Он снова закричал, хоть горло и саднило и получался больше хрип, чем крик, и снова пополз к такому близкому спасению. До крыльца, уже отчетливо видимого в сумерках, оставались считанные сажени. Так близко, и так далеко! Он даже не сообразил оставить Михаила, доползти одному и постучать! Выпустить полы шубы казалось ему невозможным! И тут дверь в избушку распахнулась и на пороге появилась тень. За ней вторая.

— Помогите! — из последних сил прохрипел он и упал лицом в снег.

— Бабушка, смотри, двое! Что делать будем? Платье наше, русское, свои! Давай в дом занесем, там расспросим.

— Подожди, Анюта, боязно, кто такие, не знаем, горница у нас одна, не запереть, в сенях холодно. Все-таки двое мужиков. Откуда взялись, неизвестно! Хотя… погоди-ка!

Тут один из лежавших на снегу людей застонал и забормотал что-то невнятное. Агафья сошла с крыльца, склонилась над человеком, лежащим на разодранной в клочья, когда-то богатой шубе, пощупала голову, и кивнула внучке.

— Этот болен, жар сильный, горит весь. И ранен, бок распорот. А этот его тащил, видно, на своей шубе, так как сам в одном кафтане! Придется в дом нести! — вздохнула старушка — как бы только болезнь не заразная, хотя о море никто в округе не слышал! Не вовремя Гашка ушла, придется нам с тобой вдвоем в горницу нести. Давай за ноги берись!

— Бабушка, давай ты за ноги, полегче все же!

— Цыц, тебе еще детей рожать, а мне уже все равно, так что бери за ноги, подожди, шубу с него снимем, тяжелая, боярская, все легче будет!

Сняли шубу, шапку оставили, занесли в комнату. Пока положили на пол, у печки, пошли за вторым. Тот подняться пытается, и что-то сказать. Хорошо, значит сам дойдет! Помогла Анюта на ноги встать, плечо подставила, завела мужика в избушку, усадила на лавку у стола. Бабушка шубы подобрала, в сени занесла, завтра посмотрит. Дверь затворила, засов задвинула, занавеску плотную на окно спустила, и засветила ценность великую — свечу.

Первым делом больного осмотреть решила. Совсем молодой отрок, лет 16–17, только усики пробиваться стали. Темно-русые волосы стрижены в кружок, слиплись от пота. Кафтан зимний, суконный, горностаями подбитый, сукно тонкое, на груди галуны золотом шитые, ворот и обшлага тоже. Дорогой кафтан. Верхние порты тоже на меху, бархатные, сапожки сафьяновые, с меховой же подкладкой Шуба была не длинная, с разрезами, на соболях, явно дорожная, что бы на коня садиться удобно. Рукавицы мехом внутрь. Пояс дорогой, шелковый, плетеный, узорчатый. Левый бок кафтана прорезан и испачкан в крови. Смотреть надо, что за рана. Не из-з нее ли жар?

Стала раздевать. Спутник болезного сунулся помогать, отстранила, сказала, что бы не мешал, а то сам свалится! Так, рубаха шелковая, оберегами расшитая, в крови измазана, шелк к ране присох. Кровотечения нет. Надо отмочить, перевязать с травками, с ромашкой, да тысячелистником. И, скорее всего, жар не от раны! Согнулась приложила ухо к груди. Дыхание тяжелое, но не хрипит. Легкие не тронуты. И то хорошо! Позвала Анюту, что у печи крутилась, чугунки ставила, воду вскипятить. Ухватом за зиму ловко научилась орудовать, прямо как девка-чернавка. Не пристало боярышне, да нужда всему обучит. Гашка одна не справлялась, а бабке учиться поздно. Приказала внучке ложку принести, серебряную. И свечу держать. Сама зеркальце взяла, дорогое, венецианское, покойным Юрой еще невесте подаренное, зайчик поймала, ложкой рот открыла и в горло заглянула. Точно! Здесь зараза, все красное, и белым обметано. Как бы не горловая зараза! Анечка ей не болела, да и страшная она, почти всегда смерть! Не задохнется, когда налет ниже сползет, так от сердечной слабости умрет! Обернула платком шелковым палец, зеркало велела Анне держать, да отвернуться, что бы выдохом больного не дышать, сама аккуратно белый налет снять попыталась. Счастье какое! Легко снялся! Значит, простая горловая жаба! При заразе налет цепко держится, не снимешь! Видать, воды холодной, разгорячившись, хлебнул, али снег в рот положил. Видно, в битве побывали, разгорячился, пить захотел, снег почище схватил, и в рот! Вот и застудил горло! Не придется грех на душу брать, да выволакивать умирающего на мороз, что бы внучку спасти. И поправиться у него шанс есть. Травками отпоим, медом, малиной, вот и полегчает. Надо только рану проверить, не глубокая ли. Если живот вспорот, то не жилец!

— Анюта, готовь отвар против жару! Да малины и смородины сухой добавь, а как чуть остынет — меду! Там, в закутке почти полная кадушка! Ох, не вовремя я Гашку отпустила! Тебе помогать придется! Да часть отвара без меда отлей, рану обмыть.

— Ничего, бабушка, заодно твоей науке поучусь! От меня не убудет! У нас в сенях клюква мороженая, давай я воду клюквенную сделаю, с медом — и жар снимает, и горло очищает! Пить-то ему много надо!

— Умница, все помнишь! Только полушубок накинь, как в сени пойдешь, а то сама простудишься, у печки час крутилась, разгорячилась. Да полушубок, я сказала! — прикрикнула. И девице подмигнула. Шуба-то дорогая, с воротником из белой лисы, северной, на соболях, аксамитом крытая. Нечего перед гостями незваными, неведомыми, богатством светить! А полушубок простенький, вывороченный, почти крестьянский, только то, что сшит не из грубых овчин, а из шкур овец, что на дальних южных горах пасутся, у басурман. Да и выделан тонко. Но с первого раза не заметят! — Да свечу возьми, там, в ларе, у самой стены дедова одежда сложена. Выбери отроку пару рубах попроще, полотняных, он потеть будет, как жар спадать начнет, менять придется. Шелк, он для этого не подходит. Да порты прихвати тоже полотняные. У него исподнее шелковое, заменим. Гашка потом постирает. Да, чуть не забыла, простынь возьми тоже холстинную, постарее, помягче, на повязки порвем. Дружок-то его тоже ранен, вон, сидит, помалкивает, а рукав весь в крови. Пропал кафтан! Завтра на чердак слазаю, подберу что-нибудь из Юрочкиных.

Пока женщины хлопотали вокруг друга, Муромский огляделся. Странная изба. Вроде срублена на манер крестьянских, сени, да горница, печь простая, русская, да только изразцами узорными выложена, вся, кроме шестка. На лежанке — постель, видно, в мороз на ней спали. Да и мебель не крестьянская. Стол дубовый, доски полированы, столешница воском натерта, ножки толстые, но резные, как столбы у крылечка. За печкой кровать с перинами, горой подушек, наволочки с кружевными оборками. Полог над кроватью тоже их мелких кружев. Дорогая вещь, крестьянам не по карману. Окошки завешаны толстыми шторами, что бы свет наружу не проникал, не выдавал лихим людям. Да только занавешены не рядном, а дорогим бархатом на шелковой подкладке. Старуха просто одета, вдовье платье, сукна темного, тонкого. Плат вдовий, пять же шелковый. Внучка у печи хлопочет, прям как деревенская девка, и наряд похож — посконный сарафан, крашенный, а вот сорочка под ним — шелковая, атласная, по вороту и на запястьях мелким, речным жемчугом изукрашена. В сени выходила — полушубок накинула, но когда его в дом вела, то в шубке была, богатой. Ворот из белой, серебристой лисы, что на дальнем севере, в краю вечной зимы живет, ценности неимоверной. Да и крыта даже не просто бархатом, аксамитом дорогим. Непростые хозяева у избы, ох непростые! Девица лицом чиста, пригожа, только не разглядеть в темноте, свеча у бабки в руках, в подсвечнике золоченом. Хлопочет старуха около Миши, раздевает, умело так. Внучка исподнее полотняное принесла, развесила у печи, чтобы нагрелось после холодных сеней. Вдова с Миши уже рубашку снимает, на присохшую к ране ткань чистой водой полила, отодрала, свечой светит, рассматривает. Миша так на полу и лежит, даже на лавку не переложили. Старуха рану промыла, вздохнула, как показалось, с облегчением: