Чтение онлайн

Еженощно начал он сниться несчастливой матери ученого Варнавы; смущает покой ее и требует у нее погребения. Бедная и вполне несчастливая женщина молилась, плакала и, на коленях стоя, просила сына о даровании ей шкелета для погребения и, натурально, встретила в сем наирешительнейший отпор. Тогда она решилась на меру некоего отчаяния, и, в отсутствие сына к акцизничихе Бизюкиной, собрала кости бедного мертвеца в небольшой деревянный ковчежец и снесла оные в сад, и своими старческими руками закопала его под тою же апортовою яблонью, под которую вылито Варнавкою разваренное тело несчастливца. Но смеху и срама достойно, что из сего воспоследовало!»

Отец Туберозов, положив перо, встал, закурил свою длинную трубку и, улыбнувшись, начал тихо ходить взад и вперед, в одних носках, по комнате. Строгий старик невольно улыбался: перед ним вживе воскресала сцена, до которой он дошел в дневнике своем. Он видит перед собою в судорогах отчаяния валяющуюся старушку Омнепотенскую, которую он слушал когда-то, так же расхаживая по этой самой комнате, а его жена слушала ее, тихо плача и приговаривая: «помоги ей, отец протопоп! помоги, ради милости Божией!»

— Чем? Чем помочь и в чем помочь? — спрашивает, останавливаясь на минуту перед женою, отец протопоп.

— Как чем помочь? Ты все знаешь, чем помочь. Ты слышишь, она говорит, он испорчен, — убеждает мужа Наталья Николавна.

— Испорчен, отец протопоп, испорчен, — лепечет, обтирая раскрасневшееся от слез лицо, просвирня Омнепотенская.

— Кем? Кем, бедная вдова, испорчен он, бесноватый сын твой?

— Злыми людьми, отец протопоп, испорчен.

— Злыми людьми? Гм! Да, я с тобою согласен, его испортили злые люди.

— Да как же: дайте, говорит, мне его, маменька, сейчас, или я сам удавлюсь.

— Боже мой! — произнес, рассмеявшись, Туберозов.

— Или же, говорит, пойду на кладбище и…

— И что такое? — спросил протопоп, остановясь перед внезапно умолкнувшей просвирней.

— Или… что даже страшно сказать, отец протопоп…

— Говори, полицейских нет здесь.

— Или, говорит, я на кладбище другого мертвого человека отрою и домой возьму.

— Ах, скотина какая! — воскликнул Туберозов.

— Или…

— Или еще что? Какое же еще хуже этого или может быть?

— Или… я, говорит…

Вдова замолчала.

— Да ну, говори, если пришла за тем, чтоб говорить! — громко крикнул Туберозов.

Вдова вздрогнула и быстро пролепетала:

— Или я, говорит, первого встречного человека убью и отделаю…

Туберозов плюнул, сел к окну и отвернулся; а старушка все торочит Наталье Николаевне о своих несчастиях с сыном.

— Конечно, — говорила она, — любя Варнашу, я указала ему, где зарыла кости, и он достал их и успокоился, но я теперь, матушка, сама как между двух разбойников распята. Одного зарою, другой мучит: «подай ему энтого». А дала отрыть, тот ночью приходит, стучится надо мною костями: «зачем, говорит, ты, подлая женщина, это сделала». Прошу сына: «погребем его!» Ссора. Прошу, пойдем, Варнаша, в Оптину пустынь, ты испорчен, что тебя к мертвому манит, — и в монастырь не хочет…

— Не в монастырь, не в монастырь, вдова, а в сумасшедший дом справь своего сына! — отзывается сердитый отец Савелий, а женщины все пристают к нему: помоги, да помоги, отец протопоп.

— Отчитайте его, — говорит бедная просвирня.

— Иди, иди, бедняга, в дом свой. Не от чего его отчитывать.

Грустная вдова идет к отцу Захарии, и идет не одна, идет в сопровождении разболевшейся за нее душою Натальи Николавны.

Наталья Николавна, увидя ее, даже сделала мужу легкую пику, сказав, что то же самое, что может сделать отец протопоп, может сделать и отец Захария, как человек заведомо святой жизни. Отец протопоп не обратил на это никакого внимания, но гнев его все усиливается, и он вслед за женою и просвирнею сам идет к отцу Захарии, чтобы взятый врасплох старик не сделал какой-нибудь несообразности. Но только что отец протопоп поравнялся с окнами Бенефисова, как слышит голос Захарии, который решительно объявляет: «нет, нет, и не просите меня! Это дело такое, что требует самостоятельности. Да-с, это дело самостоятельности требует, а потому я без отца протопопа ничего не могу, да-с, я не могу-с, не могу».

Отец Савелий взошел в дом и, обратясь к плачущей просвирне, сказал:

— Жаль мне тебя, бедная, и очень мне жаль тебя. Не будет тебе в твоем дураке сыне ни друга, ни кормильца; но если всенепременно ты хочешь его отчитывать, — согласен попытаться, но не возгнушаешься ли ты мерой моей?

— Мне ли чем, в такой горести моей, отец протопоп, возгнушаться! — отвечала просвирня.

— Ну, так я теперь твою мысль одобряю: давай, будем его отчитывать. Ну, а если он не дастся, согласна ли ты его связать?

— Согласна, отец протопоп; согласна!

— Ну, так и еще раз, твою решимость одобряю и на веревку тебе дам.

— Так-с, — отвечала, кивая своею старушечьей головою, просвирня.

— А книг и свечей не нужно.

— Так-с, — опять кивала старуха.

— А купи ты две свежие метлы, только гляди, чтоб свежие, либо еще лучше — пару кнутьев хороших.

— Так-с, отец протопоп.

— Да вот отца Захарию еще со мною пригласи.

— Прошу вас, отец Захария.

— Да, либо еще лучше, чем его беспокоить, ты дьякона Ахиллу кликни.

— И его кликну, отец протопоп.

— А двери и окна запри.

— Двери запру.

— Вот я тогда и приду к тебе, да и отчитаю его.

— Так-с.

— Кнутом-то, понимаешь?

— Понимаю, отец протопоп.

— Ну, вот и все. Потому это в нем дух дурости, а сей из таковых, как твой сын, наилучше кнутами изгоняется.

— А, может быть, отец протопоп, повременить еще?

— Пожалуй, это твое дело, повремени, — отвечал отец Савелий, и бедная просвирня с тех пор все временила, все боялась напоминать Туберозову об отчитываньи. Но Туберозов помнил сам это дело и не раз говорил просвирне: ты напрасно, вдова, медлишь; ты мне поверь, что он сего не минет, нет, он сего не минет.

Да и ни Туберозов, и никто другой не могли забыть об Омнепотенском и его мертвеце, с которым он постоянно демонстрировал, которого у него несколько раз крала и хоронила его мать, но которого он снова доставал из земли и снова выставлял на вид, на окно. Мучения старушки Омнепотенской были уже известны всему городу, и отец протопоп волей и неволей беспрестанно получал самоаккуратнейшие сведения об этой печальной вдовице и о терзаниях, претерпеваемых ею от хранимого сыном скелета. И справедливость требует сказать, что не одна Омнепотенская страдала от юродства сына своего, — страдал от него, может быть и еще более, отец Савелий. Несмотря на то, что он не совсем близко жил от Омнепотенских и с давнего времени избегал всякой встречи и всяких бесед с вольнодумным учителем, — история с мертвецом не давала ему никакого покоя.

— Это так глупо, что глупоте этого и меры нет; но отчего же это такая глупость так возможна? Отчего в этом, а не в другом роде начинают приходить глупости нашим дуракам? отчего у людей естественные науки, а у нас шкелет да лягушка? Наше ли это, родное, русское ли? Да, как будто есть в этом нечто наше, нечто родное, нечто русское, поражающее своею дикостью, своим цинизмом. И до каких это пределов самой пошлой непосредственности?

Отцу Савелью припоминается, как он семинарским студентом едет в гости, где ему сватали невесту. Мордовская тройка маленьких лошадок славно чешет бодрою и спорой рысцою; сват, пожилой поп, родной дядя Савелия, весело разговаривает с студентом, как вдруг из-за леса вспрыгнула серая тучка, всего в совиное крыло, и ринулся с ожесточением дождь, какого не знавал и сам Язон в Колхиде.