Чтение онлайн

— Я ничего писать не буду, — подумав, сообщил Коровка.

— То есть? — подполковник изумился. Он привык за годы службы, что милиции не принято отказывать — и, тем более, в какой-то там бумажке. — Почему?

— Не хочу. Разговор окончен, до свидания.

Подполковника приливом захлестнула ярость. Как он смеет с ним так говорить!

— Ты, пацан, наверное, не понял, — процедил с угрозой в голосе. — Думаешь, раз сам Герой, а адвокат-еврей добился оправдания в суде, так теперь ты можешь на милицию плевать? Ошибаешься. Дело можно возбудить по вновь открывшимся обстоятельствам, и отправишься ты в камеру к дружкам-рецидивистам. Не то они соскучились по молодому петушку…

Он не договорил: за спиной хозяина квартиры послышались шаги, и в прихожей появился человек, чье лицо Шимко узнал мгновенно. От страха онемел — встретить здесь главу республики он никак не ожидал.

— Я все слышал, — сообщил Машеров, встав плечом к плечу с Коровкой. — Не пытайтесь оправдаться, подполковник. Только что вы угрожали герою-пограничнику посадить его в тюрьму по сфабрикованному делу. Я ведь не ошибся?

Подполковник не ответил — язык не подчинился.

— До сегодняшней минуты я предполагал, что случившееся ранее — досадная ошибка, — продолжил первый секретарь. — Теперь же убедился: столичная милиция забыла про закон, воротившись к временам, когда дела в отношении невиновных граждан штамповали пачками. Кто велел вам взять такое заявление? Говорите!

— Начальник УВД, — сиплым голосом произнес Шимко. — А ему — министр.

— Ясно, — зло прищурился Машеров.

Подполковник понял, этим двум несдобровать, а ему теперь — тем более. Машеров перевел взгляд на китель подполковника, где рядком висели орденские планки.

— Партизанская медаль? [43] — он поднял бровь.

— Вторая степень, — подтвердил Шимко.

— В каком отряде воевал?

— Соединение «Тринадцать».

— У Гришина? [44] Ну, что ж ты, партизан?.. — Машеров потемнел лицом. — Помнишь, как в войну мечтали: хотя бы месяц мирной жизни? За это умереть не страшно было. Минуло четверть века без войны — живи и радуйся, а вы что творите? — он помолчал. — Вот что, подполковник. Погоны ты, конечно, снимешь — милиции такие не нужны. Пойдешь в народное хозяйство. Но, если вдруг узнаю, что приложил руку к аресту невиновного, отправишься в колонию. Ты понял? Прочь с глаз моих!..

Шимко не помнил, как спустился, сел в машину, приехал и вошел в свой кабинет. Хотя теперь уже и не его… Сегодня же последует приказ по министерству. Машеров слов на ветер не бросает и на расправу крут. А тут еще его упрек… Все было так, о мирном времени они мечтали. Считали, кончится война, начнется замечательная жизнь. Они забудут грязь и кровь, ожесточение и смерть. Счастливо будут жить. Так все и вышло. Шимко отправился учиться, затем — служить в милицию. Старался, рос в звании и должности. И не заметил, как собственное благополучие и карьера отодвинули в сторону то, чему он раньше присягал. Закономерный крах судьбы… И ладно бы своей, в конце концов, не воевать пошлют. В отряде было пострашнее. На зоне тоже жизнь… Но сын, которому отец — пример для подражания… Его за что?

Подполковник размышлял недолго. Машеров прав, он хорошо пожил — и не месяц — четверть века. Жаловаться грех. Надо дать возможность пожить и сыну. Его отец не будет изгнан из органов с позором и не отправится в колонию. Умрет на боевом посту. По какой причине — второстепенно. С мертвых спроса нет. Сын окончит школу и получит назначение. Пусть служит, радуется жизни. Там, в лесах, они за это воевали…

Шимко взял лист бумаги, ручку, написал большими буквами: «Прошу партию меня простить. Не наказывайте сына». Положил на стол записку и достал из сейфа табельный «Макаров». Снял с предохранителя и загнал патрон в патронник. Выдохнул, поднес к виску и нажал на спуск…

Ольга пребывала в сладкой неге. То, чего она боялась прежде, оказалось глупым опасением — близость принесла ей не испытанное ранее наслаждение. Для начала Борис накормил ее рассольником, а потом отправил в ванную — принять душ с дороги. Сам, пока она плескалась, разложил и застелил диван. А, когда она несмело подошла, мягко обнял и стал нежно целовать. Ольга не заметила, как они оказались на диване. Он продолжил целовать ее, гладя и шепча ей что-то ласковое. А потом они соединились воедино… Это было так необыкновенно хорошо! Ольга будто воспарила в небеса. Каждое его движение приносило ей блаженство, и оно все нарастало — до тех пор, пока не завершилось пиком сладострастия. Не сумев сдержать эмоции, Ольга даже закричала — громко и протяжно. Он в ответ ускорился в движениях, а затем разъединился с ней, сам при этом застонав. Наслаждение ушло, но осталась нега с чувством радости от того, что она перед этим испытала. Голова ее лежала на плече Бориса, он же ласково и нежно гладил ее грудь.

«Зря я так боялась, — улыбнулась своим мыслям Ольга. — Это было замечательно! Только вот…»

Она подняла голову с плеча Бориса и склонилась над его лицом.

— Ты не разочарован?

— Чем? — он удивился.

— Тем, что я не девушка.

— Нет, — ответил он.

— Почему? — спросила Ольга. Знать ответ она хотела.

— Будь иначе, мне пришлось бы сделать тебе больно.

— Да, — вздохнула Ольга, — было очень больно. Я сейчас об этом расскажу.

— Стоит ли? — покрутил он головой.

— Да! — сказала Ольга. — Я хочу, чтоб ты об этом знал. У меня был жених, мама мне его нашла. Выпускник МГИМО, сын заместителя министра иностранных дел. Поначалу он мне нравился, и Геннадий мной увлекся. Все хотел, чтоб мы быстрее поженились. Объяснял, что иначе не получит назначение в посольство за границей — холостых туда не отправляют. Но меня все же что-то останавливало, я сама не знала, что. И тогда вдруг он зазвал меня к себе, напоил вином, а когда я захмелела, отвел в спальню, где и все произошло. Сделал это, наверное, чтоб сговорчивей была. Я сопротивлялась, не хотела, только он добился своего… — Ольга помолчала. — После этого я с ним порвала. Он звонил, пытался извиняться, говоря, что слишком много выпил, только я не стала слушать. Он скотина и насильник!

— Бедная моя ты девочка, — он привлек ее к себе и коснулся нежно губ. — Дай я пожалею мою маленькую птичку.

— Пожалей, — шепнула Ольга, ощутив нахлынувшую радость. — Обними меня покрепче…

Спустя некоторое время он сказал, нежно гладя ее тело:

— То, о чем ты рассказала, выброси из головы. Не было такого в твоей жизни. Я твой первый и единственный мужчина. Ведь тебе со мною было хорошо?

— Очень, — согласилась Ольга. — Так, как никогда до нашей встречи.

— Значит, женщиной ты стала лишь со мной. Остальное — морок и кошмар, их положено забыть. Ты согласна?

— Да, — сказала Ольга и вздохнула. — Я сейчас, наверное, расплачусь. Не таким мне виделся разговор с любимым. Ожидала от тебя упреков, даже оскорблений, но никак не ласки и сочувствуя. Ты такой необыкновенный! Тебе, правда, все равно, что я не девушка?

— Абсолютно, — он ответил и нисколько не соврал. В прошлой жизни, равно как и в этой, Борису девственниц не попадалось, отчего он нисколько не печалился.

— Милый мой, любимый… — Ольга стала целовать его лицо.

Он горячо ответил. Очень скоро поцелуи перешли в контакт иного рода. После этого она уснула, а к Борису сон не шел. Полежав с открытыми глазами, он тихонечко поднялся и ушел на кухню. Здесь нашел в буфете пачку сигарет, чиркнул спичкой, закурил. Очень скоро крохотную кухню затянуло дымом — в этом времени табак горит иначе. Но Борис как будто не заметил, он сидел и думал о себе и Ольге.

Любит он ее? Наверное. Но не так, как любят в двадцать лет — безоглядно, забывая обо всем. Потому что он, считай, в три раза старше и ни разу не пацан на поводу сорвавшихся с цепи гормонов. Если рассуждать с обычной точки зрения, то их встреча — цепь невероятных совпадений. Для начала он попал в СИЗО по сфабрикованному обвинению. Защищать его взялся лучший адвокат республики, захотевший получить титановый протез. Коган посоветовал директору гастронома отправить коллективную телеграмму в «Известия». Там она попалась на глаза Ольге Ковалевой, практикантке, пожелавшей написать острую статью на эту тему. Ольга оказалась дочерью партийного чиновника из ЦК КПСС… Цепь случайностей, вы скажете? Только вот Борис уверен, что такого не бывает.