Чтение онлайн

Многое переменилось с той поры в наших странах. Здесь, в Лос-Анджелесе, теперь он бывает наездами… С Дунаевским мы видимся в Москве, если такое случается, обычно в домах творчества: Максим редко пропускает так называемые «тусовки» — сам он предпочитает называть это «встречами театральной богемы». Хотя, почему обязательно «театральной»? Собираются и художники, и писатели, и киношники — только теперь не в когда-то недоступном обывателю Доме кино на Васильевской, и не в ВТО, как было многие годы, а в ЦДЛ — в Центральном доме литератора. Так что у меня, гостя в Москве нечастого, шанс встретить его там есть.

После девятилетнего «метания» (это его определение) между Штатами и Москвой, где он в те годы, по его же выражению, вдруг «обнаружил под ногами пропасть», он определился: всё же — Россия! 60 фильмов, 20 мюзиклов, преимущественно, к исходу 80-х годов — кто ещё из композиторов мог бы здесь похвастать таким багажом? Не говоря уже о визитерах, кем Дунаевский всё же оставался здесь все те 9 лет. Вернувшись же в Москву, он обнаружил: оставленную им аудиторию «испортили 90-е годы»…

Может, поэтому, может, и по другим причинам, но, как и намеревался еще тогда, в 90-х, профессию композитора он сменил: теперь Максим Дунаевский — продюсер, добавлю, успешный: вот-вот обещают ему свой театральный зал для воплощения там его проектов, в числе которых концерты, детская студия, студия звукозаписи… Ну и, конечно, ресторанчик — как же сейчас без такого!

Да и не только эта перемена произошла с Максимом…

Счет его бракосочетаниям я не веду, но в Лос-Анджелесе, при одном из них, уже тогда далеко не первом, мне довелось присутствовать в качестве гостя в свадебном застолье. Мы давно перешли с ним на «ты», и, между тостами, я, шутя, заметил ему: «Догоняешь Андрона!», намекая на число браков нашего общего приятеля Кончаловского. Официальных, имел я в виду, — а другие, кто же их считает… «Не совсем, — возразил Максим, — у Кончаловского это всегда сопровождается новым ребеночком, а у меня — нет…».

Прошло время… Вспоминаю, лет десять назад, может, чуть больше, кажется, это был творческий вечер-юбилей Аркадия Арканова, — в фойе концертного зала Максим сопровождал миловидную девушку, чья заметно округлившаяся талия была умело задрапирована спадающим с плеч ажурным шарфиком: «Знакомься, Марина — моя жена». Тогда, в Лос-Анджелесе, на той свадьбе, мы посмеялись, а вот сегодня я шепнул ему, кивая на даму «в интересном положении»: «Правило устарело?» Максим счастливо улыбнулся.

Хочу думать, что он и по сей день не расстается с этой улыбкой, и дай ему Господь благополучия на долгие годы. Приезжая в Калифорнию, Максим и теперь заглядывает, по сложившейся привычке, в «Панораму», и рассказы его всегда занимательны. Вот я и отсылаю интересующихся подробностями российского бытия композитора Максима Дунаевского к выпускам нашей газеты, сохранившей память о его визитах в редакцию.

Когда-то, а впрочем, не так уж давно, блистательные И.Ильф и Е.Петров высмеяли индийского мудреца, приехавшего в Советский Союз искать смысл жизни. И нашедшего — что выразилось в распевании им примитивных пионерских песенок. Притча эта и тогда звучала не просто забавной аллегорией: за улыбкой сатириков не трудно было угадать оставшийся, в общем-то, без ответа фундаментальный вопрос нашего бытия. В нынешние же дни она если и вызовет улыбку, то никак уж не в связи с ее сутью: потому что сегодня все больше и больше людей спрашивают себя — кто я, что меня окружает, зачем я здесь?

Ответы, достаточные, по крайней мере, для самого вопрошающего, могут звучать традиционно. Ну, например — я, имярек, сын своих родителей, меня окружает враждебный (…дружественный, безразличный ко мне) мир мне подобных (…отличных от меня), и я здесь для того, чтобы сделать десять миллионов долларов (…написать роман, найти решение квадратуры круга, прожить незаметно и никому не мешая). Подставьте что-то из этого ряда, и попадание будет достаточно точным.

А для кого-то они лежат далеко за пределами привычных нам представлений.

— Человечество приближается к порогу всеобщего прозрения: скоро мы все узнаем о себе, — утверждают люди, склонные к мистическому образу мышления…

— Да чего там, прозрение — время такое! — возражают им материалисты.

И объясняют:

— Вот Россия, к примеру: пал поглотивший жизни нескольких поколений режим, исчез вместе с порожденными им ритуальными аксессуарами и заменившими естественный процесс мышления догмами. Ушло с ним и некое подобие благополучного существования — вместе с чувством относительной уверенности в завтрашнем дне. И тогда, объясняют они, сознание людей в попытке заполнить создавшийся вакуум, убежать от мерзости окружающих реалий, обратилось к религии, к мистике. Человеку всегда была необходима вера в нечто глобальное и роковое, от него самого мало зависящее. Реализация партийной доктрины в каждой отдельно взятой человеческой душе как раз и была таким абсолютом… А теперь — возникла пустота. Ну, и…

Так, или примерно так говорят люди практического, земного склада ума.

Возможно. Но как быть, в этом случае, с нашими Штатами? Да и, вообще, с Западом, где вот уже многие годы нет у людей особой причины к поиску некоего универсального оправдания мизерабельности и мгновенности собственного существования? Зачем, скажем, американскому жителю искать способ отвлечь себя от обыденной жизни, от ее более чем благоприятных обстоятельств — благоприятных, ну, хотя бы сравнительно с переживаемыми сегодня тем же россиянином?

Да и религия в Америке традиционна — сколько существует страна. Но вот нашествие восточных философий, давших посыл не только возникшим следом мистическим учениям и культам, но и самому образу жизни многих американцев, проявилось в последние годы настолько повсеместно, что остается спросить себя — должны же быть для этого специальные основания?

Обо всем этом мы и говорили с Любой Петровой, — за что спасибо доктору Сергею Шагиняну, это он привел к нам в редакцию Любу, известную в России (а теперь и здесь, в Америке) специалистку в этой области…

Впрочем, в какой именно — лучше всего расскажет она сама.

— О себе рассказывать всегда не просто… — медленно и негромко заговорила Люба. — По образованию я инженер-физик. Парапсихологией занимаюсь последние 15 лет. Сначала было просто хобби: мне казалось интересным открыть в себе необычные способности — происходил как бы процесс их осознания. Потом началось исследование собственных способностей. Это довольно продолжительный эксперимент — внутри себя и в то же время эксперимент между собой и окружающим миром. И когда я поняла, что есть возможность лечить этим — начала лечить.

Люба не стала словами пояснять, что она называет «этим» — только коротко взглянула на меня, как бы проверяя, понимает ли ее собеседник, о чем идет речь. И продолжила — так же неторопливо и тихо. Настолько тихо, что я вынужден был придвинуть вплотную к ней изогнутую пружинную ножку-подставку, держащую микрофон.

— Сначала это была диагностика, какая-то предварительная биоэнергетическая коррекция…

— Поясните, пожалуйста, — попросил я ее, — как следует понимать этот термин?

— Когда передо мною находится человек, — говорила Люба, — я получаю некий пакет информации о нем, о состоянии его органов, о состоянии нервной системы, о его психологическом наполнении. И происходит нечто, позволяющее делать некие состояния менее опасными.