Брачные союзы Дома Романовых
Шрифт:
Из-за долгого отсутствия Марии Федоровны Александр Александрович тосковал и с нетерпением ждал ее возвращения в Петербург. В письме от 2 июня он писал:
«Я полагаю послать еще одного фельдъегеря в пятницу или субботу и надеюсь, что он будет последний. Становится очень грустно без тебя, моя милая душка Минни, и пора вам вернуться домой. Так хочется скорей увидеть и обнять, наконец, дорогого Жоржи, которого вместе с Ксенией крепко целую. Тоже Ольгу, Минерле и дядю Мишу.
Особенно тебя, моя собственная милая душка Минни, от всего сердца. До свидания.
Христос с вами, мои дорогие! Навсегда твой верный друг
Саша».
Или послание от 23 февраля 1892 года:
«Милая моя душка Минни!
Наконец получил твое письмо из Абас-Тумана. Я ждал его с большим нетерпением и страшно благодарю за него: такое длинное и интересное, и оно доставило мне огромное удовольствие. Я вижу, что путешествие было довольно утомительно в колясках и сидеть так долго очень скучно, а в особенности еще в скверную погоду и холод. Но теперь зато мы наслаждаемся с милым Жоржи и хорошей погодой, а в особенности спокойной жизнью и чудесным горным воздухом. Мы не можем жаловаться на погоду, вообще, было тепло, ясно и тихо; были и дожди, но теплые и очень полезные для зелени, которая начинает показываться, и трава зеленеет и появились разные цветы.
В твоих комнатах все устроено как будто ты здесь: масса цветов и чудесных роз. На грядках перед нашими окнами все покрыто крокусами, что очень мило, но утки решили, что это совершенно излишнее украшение, вырывают из земли и съедают, несмотря на энергичное сопротивление городового, который их отгоняет. Миша в восторге от своей новой собаки, назвал ее Шуйка, так как ее старое имя Окшей ему не нравится; она гуляет всегда с нами, послушна, спокойна и так привыкла к Мише, что от него не отходит; спит всегда с ним в спальне под столом на матрасе из ковра.
Был три раза ночью на озере, но рыбы еще мало, ночи холодноватые, и я возвращался домой уже в 1 с четвертью и занимался».
Весной 11 апреля того же года царь писал:
«Как мне странно жить теперь снова в Зимнем Дворце, из которого я выехал 25 лет тому назад, проживши в нем со дня моего рождения 21 год до самой нашей свадьбы! Спальню я себе устроил в маленькой угловой комнате, там уютно и хорошо. Ники живет в твоих комнатах и спит в твоей уборной. Ворон тоже здесь и страшно не в духе.
Вот пока и все, завтра снова буду писать. Крепко от всей души обнимаю тебя, моя милая душка Минни, и целую Жоржи и Ксению.
Христос с вами, мои душки!
Твой верный друг Саша».
На следующий день еще одно послание:
«Моя милая душка Минни!
Благодарю от всего сердца за твое милейшее письмо, которое я получил сегодня; оно мне доставило огромное удовольствие и было чудным сюрпризом, а в особенности, что ты подумала сделать мне это удовольствие.
Сегодня утром в 11 часов была заупокойная обедня в крепости, и я горячо молился вместе с тобой у дорогих могил. Чудная была служба, я так люблю пасхальную службу и Христос Воскресе и прочее пасхальное пение. Погода тоже сегодня отличная, ясная и теплая. Пришлось ехать кругом, так как Троицкий мост разведен, а потом развели и Дворцовый. Нева левым берегом почти вся прошла, но против Зимнего Дворца лед стоит…»
Александр Александрович был любящим отцом, уделял большое внимание воспитанию своих детей. Так, в частности, 16 апреля 1891 года он писал Марии Федоровне:
«Моя милая душка Минни!
Как скучно и грустно оставаться так долго без писем от тебя: я до сих пор не получил твоего письма, которое ты послала из Владикавказа. Из телеграмм твоих я вижу, что ты очень довольна Абас-Туманом и что вы весело и приятно проводите время, радуюсь за вас, но грустно не быть вместе там!…
Вообще, когда дети подрастают и начинают скучать, дома невесело родителям, да что делать? Так оно в натуре человеческой. Да и Ксения теперь меня вполне игнорирует, я для нее совершенно лишний: разговоров никаких, никогда ничего не спрашивает, ничего не просит, а я рад был бы так сделать ей удовольствие хоть в чем-нибудь. Например, в прошлом году зимою, когда Ники не было, я ездил с нею раза два-три кататься на санях и сказал ей, что если и когда она захочет, чтобы сказала мне и я с удовольствием возьму ее с собой; она ни разу не попросила меня. В эту зиму я надеялся, что она хоть раз сделает мне удовольствие и попросит покататься с ней; нет, я так и не дождался. Наконец я сам ей предложил раз поехать со мной, но неудачно, так как она должна была поехать с тобой в этот день. Я надеялся, что она мне скажет хоть что-нибудь потом, что ей жаль, что не удалось, и что она попросит меня поехать с ней в другой раз, но не слыхал от нее ни одного слова, как-будто я ей ничего не предлагал и ничего не говорил. Меня это очень, очень огорчило, но я не хотел об этом говорить, потому что мне было слишком тяжело, а главное к чему? Если этого чувства ко мне у нее нет, это значит я виноват: не сумел внушить ей доверия и любви ко мне. Если бы я ей сказал об этом, она, может быть, и попросила меня в другой раз поехать с ней, но это шло не от нее самой и мне было бы еще тяжелее. Кроме того, ты ей позволила ездить, когда она захочет, с Ники, чем она и пользовалась почти каждый день и веселилась очень, так что ездить со мной было невесело и не нужно. Я должен сказать, что постоянно радовался и ждал того времени, когда она подрастет, чтобы с ней кататься, ездить в театр, увеселять ее, но ничего этого нет; я ей не нужен, со мной ей скучно и ничего общего между нами нет, только утром поздороваемся, а вечером – спокойной ночи, и все! Умоляю тебя, ей об этом ничего не говорить, будет еще хуже, так как будет ненатурально, а для меня еще тяжелее и окончательно это ее оттолкнет от меня. Я бы ни за что не сказал тебе об этом, да так уж с сердца сорвалось, слишком долго держал в себе и теперь, так как я один и далеко, невесело мне все это и вырвалось из груди!
Тоже и Жоржи меня ужасно огорчил за эту зиму, написал только одно письмо и это еще в ноябре, после Крыма. К моему рождению я не получил ни одной строчки от него, мало того, он пишет тебе одно письмо из Абас-Тумдна в самый день 26 февраля, говорит, что едет в церковь и ни одного слова поздравления или пожелания тебе и мне. Все это меня мучило за эту зиму, которая и без того была невеселая, но я не хотел об этом говорить, слишком тяжело было, ну а теперь все равно сорвалось, так уж нечего делать!
Твой верный друг Саша».
Историографы свидетельствуют, что Александр III не любил северную столицу Российской империи Петербург и чрезвычайно боялся находиться там. Он, как и Павел I, постоянно жил в Гатчине. Император, находясь под тягостным впечатлением от покушений на своего отца, боялся и подкопов, и поджогов. У дверей его кабинета и спальни постоянно дежурили лейб-казаки. Но больше всего Александр III опасался отравы. Были предприняты самые строгие меры и на этот случай. В частности, за провизией посылали каждый раз в другое место и к другому лицу. При этом поставщики провизии никогда не знали, что у них она покупается для царского стола. Не доверяя поварам, император распорядился, чтобы очередной повар и его помощники назначались ежедневно в последний момент неожиданно для них. При входе на кухню повара и поваренки тщательно обыскивались дежурными офицерами. Но этого Александру III показалось недостаточно: он распорядился, чтобы кто-нибудь из его семьи постоянно находился на кухне. Кроме того, монарх садился за стол всегда в кругу семьи и приближенных, и пока последние не ели за обе щеки, он не дотрагивался до пищи. Все это было для него тем более мучительно, что он любил поесть весьма сытно. И все же его вечные страхи и тревоги за собственную жизнь не мешали его императорской тучности и полноте.
Александр III умер 20 октября 1894 года от нефрита в Крыму, сидя в кресле и в полном сознании. С. Ю. Витте в своих воспоминаниях писал по этому поводу: «Император Александр III… умер совершенно спокойно, и умирая, он гораздо более заботился о том, что это огорчит его окружающих и любимую им его семью, нежели думал о самом себе». Во второй раз после смерти Александра I царское тело в траурном вагоне отправилось через всю Россию из Ялты в Петербург.
О тяжелом душевном состоянии овдовевшей императрицы Марии Федоровны свидетельствует ее письмо сыну, великому князю Георгию Александровичу:
«Императорский поезд Николаевской железной дороги 31 октября 1894 г.
Мой милый дорогой Георгий! Ты не знаешь, как мне тяжело опять быть в разлуке с тобой, особенно теперь, в это ужасное время! И это путешествие в том самом вагоне, где только пять недель назад наш ангел Папа был еще вместе с нами! Видеть его место на диване всегда пустым! Повсюду-повсюду мне кажется, что в любой момент он может войти. Мне чудится, что я вижу, как сейчас появится его дорогая и обожаемая фигура. И я все еще не могу осознать и заставить поверить в эту страшную мысль, что все кончено, правда кончено, и что мы должны продолжать жить на этой грустной земле уже без него!
4 ноября.
С того момента как началась для меня эта чернота, мы пережили тяжелые и душераздирающие моменты, и главным образом это был приезд сюда, в наш любимый Аничков [дворец], где мы были так счастливы в течение 28 лет. А теперь все мне кажется таким пустым и страшным. Любимые комнаты, когда-то такие родные и симпатичные, а теперь пустые и грустные. Я чувствую себя в них абсолютно потерянной. Я ощущаю, что душа их покинула. Никогда я не могла ни подумать, ни поверить, что должна буду испытать такое страшное горе, как пережить Папу. Всю свою жизнь я радовалась, что у нас такая небольшая разница в возрасте, и я всегда надеялась, что умру раньше него. Но Бог захотел иначе, и надо подчиниться не ропща Его воле, и нести этот тяжелый и страшный крест со смирением и христианской покорностью. Я говорю себе все это, а сама все время ощущаю свое страшное отчаяние. Я никак не могу себе внушить, что это во благо Бог посылает нам подобные испытания. Мне кажется совершенно необъяснимым, что он, который был так нужен, должен был уйти так рано.
И ты, мой бедный Георгий! Мысль о том, что ты так одинок в этой страшной печали, сжимает мне сердце! К счастью, Георгий Михайлович рядом с тобой, по крайней мере, с ним ты можешь поговорить открыто о твоей боли, он тебя поймет, потому что тоже имел несчастье потерять свою мать. Мои мысли тебя никогда не покидают, мой бедный Георгий, ты это знаешь. И какая же двойная боль для меня быть разлученной с тобой в этот самый жуткий и мучительный момент всей моей жизни. Да поддержит тебя Бог, мой любимый Георгий, и пусть твое здоровье не ухудшится от этого невообразимого горя. Я надеюсь, что ты хорошо лечишься, как ты мне обещал, не правда ли, мой Георгий? Ты должен постараться полностью выздороветь, чтобы вернуться и оставаться рядом со мной, которая так нуждается, чтобы вы все были вокруг меня, особенно сейчас, когда я чувствую себя такой одинокой без моего ангела Папы!
Мое единственное утешение сознавать, что он покоится в мире, что он счастлив и больше не страдает. Мы смогли это увидеть по экспрессии и лучезарной улыбке, которую отражало его дорогое лицо… Обнимаю тебя от всей глубины моей души и моего растерзанного сердца.
Господь с тобой.
Твоя любящая тебя, но несчастная старая Мама».
Первенец Александра III и Марии Федоровны Николай, родившийся 6 мая 1868 года, воспитывался под строгим контролем матери. Когда же наследник достиг юношеского возраста, навыки государственного управления он получил непосредственно от своего отца.
В 1892-1893 годах старший сын Александра III, тогда полковник, командир батальона Преображенского полка, увлекся прима-балериной труппы Мариинского театра Матильдой Феликсовной Кшесинской. Беспокойство императора и императрицы, родителей Николая, его любовным увлечением ускорило женитьбу наследника на желанной его сердцу младшей дочери герцога Людвига IV Гессен-Дармштадтского и принцессы Алисы (дочери английской королевы Виктории) Алисе. Ее сестра Елизавета с 1884 года находилась в браке с братом российского императора – великим князем Сергеем Александровичем.
Английская королева очень любила свою внучку и заботилась о ее воспитании. Алиса воспитывалась английскими наставниками и преимущественно на английском языке. Подчеркнем, что Алиса, будущая российская императрица, получила самое лучшее в то время образование. Она знала математику, искусство, прослушала курс философии в Оксфордском университете, говорила на нескольких языках. Учитель детей императорской семьи П. Жильяр писал о ней: «Весьма сдержанная и в то же время очень непосредственная, прежде всего – жена и мать, императрица чувствовала себя счастливой только среди своих. Образованная и обладавшая художественным чутьем, она любила чтение и искусство».
Шестнадцатилетний великий князь Николай познакомился с Алисой, двенадцатилетней девочкой, на свадьбе ее старшей сестры Елизаветы и дяди Николая, великого князя Сергея Александровича в 1884 году. Тогда, при первой встрече, у них возникла взаимная симпатия. Во второй раз они встретились спустя пять лет, когда Алиса приехала в гости к своей сестре Елизавете в Петербург в 1889 году. Оказывается, Николай уже с первой встречи влюбился и желал на ней жениться. В связи с этим пришлось преодолеть сопротивление своих родителей, которые намеревались женить его на французской принцессе.