Чтение онлайн

К счастью, она слишком устала, чтобы расспрашивать. Через мгновение её дыхание выравнивается.

Она засыпает.

Я мог бы встать и уйти к себе, но вместо этого остаюсь лежать, глядя, как вздымается её грудь, и слушая её тихое дыхание в ночной тишине. Никогда в жизни я не чувствую себя ни с кем ближе.

Алина

С нашей свадьбы прошло чуть больше двух недель. Начало было, мягко говоря, непростым, но постепенно мы привыкали друг к другу. Графики у нас с Кириллом совпадали, так что почти каждое утро он вместе с Эдвардом завозил меня на работу, а вечером они часто забирали меня обратно.

Мы флиртовали.

Постоянно.

Любое случайное прикосновение — и по моей коже пробегал разряд тока. Я то и дело ловила себя на мысли, что хочу просто подойти и поцеловать его, но в последний момент малодушно отступала. Уверена, он тоже чувствовал это нарастающее между нами напряжение.

По крайней мере, я на это надеялась. Но Кирилл, даже если и ощущал, держался как истинный джентльмен.

Сегодня вечером водитель забрал меня одну. Войдя в пентхаус, тут же улавливаю сводящий с ума аромат чеснока и томатов. Слюнки текут сами собой. Иду на запах и замираю на пороге кухни.

У плиты стоит Кирилл. На нем лишь серые спортивные штаны, которые совершенно не скрывают его мощный торс. Теперь слюнки у меня текут совсем по другой причине.

Я и раньше догадывалась, что под дизайнерскими костюмами и дорогими рубашками скрывается идеальное тело. Но увидеть его вот так…

Блин!

Мне видна только его спина. Широкие плечи напрягаются, когда он помешивает что-то в кастрюле. Каким-то чудом заставляю себя отпустить дверной косяк и удержаться на ногах.

— Ты сегодня рано, — произношу, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, хотя ноги превращаются в вату.

Он оборачивается, и я инстинктивно вцепляюсь в кухонную стойку, чтобы не упасть. Эти дьявольские серые штаны сидят на его бедрах так низко, что открывают вид на рельефный пресс и точеные мышцы груди.

Позволяю себе наглый, скользящий взгляд вниз — туда, где ткань обтягивает его особенно выразительно. Да, как я и думала. У него там все более чем впечатляюще.

Резко поднимаю глаза, но уже поздно. Он всё замечает и теперь ухмыляется, а в его темных глазах пляшут черти. К счастью, он оказывается слишком джентльменом, чтобы вслух заметить, как бесстыдно я его пожираю взглядом.

— Суд закончился раньше, решил приготовить ужин, — говорит он, улыбаясь.

— Пахнет божественно! Что это?

— Курица с паприкой и пататас бравас.

Удивленно вскидываю брови.

— Звучит невероятно вкусно!

Он пожимает плечами и возвращается к плите.

— Мамин рецепт.

— Она была испанкой?

— Да, отец встретил ее в Валенсии.

Устраиваюсь на высоком стуле, с любопытством наблюдая, как уверенно он двигается по кухне.

— Говоришь по-испански?

— Si, senora, pero solo cuando estoy enojado o jodido… — отвечает он и озорно подмигивает.

Господи.

Неужели он во всем должен быть таким идеальным?

— Я не совсем поняла, но звучит очень горячо.

Его тихий смех окутывает меня, заставляя что-то теплое разливаться в груди.

— Я сказал: да, но только когда злюсь или…

Или?

Невольно сжимаю губы.

Он бросает на меня взгляд через плечо.

— Уверен, скоро сама узнаешь.

От его рычащего тона мое сердце пропускает удар.

Что же он не договаривает? И не связано ли это с тем, что воздух в комнате вдруг становится густым и наэлектризованным?

— У вас отличное настроение, господин Князев. Выиграли суд?

Он не отрывается от готовки.

— Я всегда выигрываю, Огонек.

Закатываю глаза.

— Ну разумеется.

Тонкие ароматы чеснока, томатов и перца взрываются на моем языке, когда я пробую первый кусочек картофеля. Кажется, я стону от удовольствия.

— Это просто невероятно.

В ответ Кирилл одаривает меня своей фирменной полуулыбкой.

— Ты во всем так хорош? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Он изгибает бровь.

Чувствую, как щеки заливает краска.

— Думаю, тебе придется это выяснить самой, Огонек.

Блин.

Не знаю, как долго еще выдержу этот флирт, прежде чем просто наброшусь на него.

— Я имею в виду, что ты потрясающе готовишь, — спешу добавить.

— Мама учила готовить всех нас, мальчишек. Считала это важным жизненным навыком.

— Она была права. Сколько тебе было, когда она умерла?

На его челюсти дергается мускул.

— Двадцать шесть.

— Мне жаль. Это ужасно — терять родителей.

Он кивает и наполняет наши бокалы вином.

— А тебе было тринадцать, когда убили твоего отца?

В груди тут же сжимается комок вины и застарелой боли.

— Да.

— Это, должно быть, было жестоко.

— Так и было. Яне было всего три, она его толком и не помнит. У меня, по крайней мере, остались воспоминания. Хотя иногда я думаю, что с ними только тяжелее, понимаешь?

— Понимаю.

— Но если бы пришлось выбирать, я бы предпочла помнить и страдать, чем не помнить его вовсе. Мне жаль, что у Яны никогда не будет этих воспоминаний.

Он отпивает вина, глядя на меня поверх бокала.

— Поэтому ты так ее опекаешь?

Вопрос застает меня врасплох.

— Я не считаю, что слишком ее опекаю. Она моя младшая сестра, — отвечаю, понимая, что голос звучит слишком защитно.

Но он задевает за живое. Не хочу сейчас думать о своих запутанных отношениях с семьей. Вообще никогда не хочу.

Его взгляд становится острее.

— Это не критика, Лин. Когда я спросил, почему ты выходишь за меня, одной из причин было то, что тебе не придется беспокоиться о сестре. У меня сложилось впечатление, что ты всегда о ней заботилась, вот и все.

Смотрю в его глубокие карие глаза и поражаюсь тому, как человек, знающий меня всего ничего, понимает меня лучше, чем вся моя семья.

За исключением Тимура.

— Наверное, так и есть. Мама никогда не была нам особенно близка. С нами всегда был отец. А после его смерти она будто сломалась, и Ярослав… — сглатываю. — Думаю, он заменил ей папу, и ту крупицу любви, что у нее осталась, она отдала ему. А мы с Яной большую часть времени были предоставлены сами себе.