Чтение онлайн

Вы не верите друг другу. И, занявшись дележом добычи, вы забудете об осторожности. Я говорил Куаутемоку, что нам следует воспользоваться случаем и, пробравшись во дворец, убить всех. Но он на сей раз сделал по-своему.

Итак, мы шли, и шаги наши были бесшумны, как ветер, скользящий по глади морской. Комнату за комнатой осматривали мы и видели, что опустел дворец. А вскоре снаружи донеслись звуки выстрелов и крики, которые подтвердили нашу догадку.

Тогда, забыв про осторожность, кинулся я к покоям Монтесумы и вошел.

Покои были пусты. И все другие тоже. Остались в них лишь мертвые теули и золото, которое вы не сумели унести и за которым вернулись.

А Монтесума, о котором ты так скорбишь, притворяясь, будто скорбь эта истинна, лежал на берегу канала. Его убили и бросили, как не бросают даже раба. И так же поступили с Ицкауцином, человеком, который и вовсе не причинил вам никакого зла.

Вот цена вашего слова. И вот она – суть вашей веры. Обман и ничего, кроме обмана.

– Ты ошибаешься! – я вскочил, потому как не мог терпеть, что он, дикарь, поносит имя Господа и обвиняет нас в том, в чем нет нашей вины.

– Не ошибаюсь, – Тлауликоли стал напротив меня. Он был выше и сильней, не говоря уже о том, что призвание мое не давало мне возможностей отточить воинские умения. – Я не ошибаюсь и могу отличить рану, полученную от камня, от раны, нанесенной мечом. Три удара. Сюда.

Он коснулся живота.

– Сюда, – рука легла на левую сторону груди, а затем переместилась на плечо. – И сюда.

– Ты лжешь!

Я готов был признаться в грехах совершенных, но по какому праву Ягуар обвиняет нас в смерти Мотекосумы?

– Это вы лжете и лгали с первого дня!

Смех заставил нас обернуться. Педро, стоя на коленях, хохотал и хлопал себя ладонями по бедрам.

– Вы оба… дураки… какие же вы дураки… верите… не верите… – Смех перешел в сиплый кашель, но Педро не замолчал.

– Убили его… конечно, убили… он нас всех подставил. Заслужил. Отпусти – что было бы?

Тлауликоли схватил Педро за шиворот, поднял и встряхнул.

– Говори!

– Я тебя не боюсь. Ты дикарь, а со мной – Бог! Он спасет мою душу, а ты будешь гнить в аду! Вы все здесь будете гнить в аду!

Его крик оборвался, когда Ягуар отвесил Педро пощечину.

– Говори, – повторил он спокойно.

– Нет!

То, что происходило дальше, было мерзко. Тлауликоли подтянул Педро к дереву и принялся привязывать, явно имея намерение пытать. Когда же я попытался воспротивиться и даже схватил Тлауликоли за руку, то просто вдруг оказался лежащим на земле, а подняться не сумел, потому как воины навалились и скрутили мне руки. Беспомощного, они усадили меня таким образом, чтобы я видел все происходящее, рот же заткнули.

Тлауликоли снял с Педро одежду, которая за время пути изрядно истрепалась, став черной от грязи.

– Расскажи, – обратился он на испанском, но Педро вновь рассмеялся и плюнул во врага.

Когда первый надрез чертил плечо, Педро сжал зубы. И молчал долго, испытывая муки, которые мне и вообразить тяжко. Но стоило Тлауликоли, подцепив кончиком ножа кожу, дернуть, Педро закричал. И если бы я мог, я бы закрыл уши, не желая слышать крик.

Но я закрыл глаза. В мыслях я обращался к Господу с просьбой помиловать сего человека и ниспослать милосердие в жестокое сердце Ягуара, но, видно, слишком грешен я был, чтобы молитву услышали.

В конце концов Педро заговорил.

– Кортес приказал. Кортес умен. Умнее всех вас. Он позвал всех собак, которым вы отдавили хвосты. Он показал, что вам можно пустить кровь, и позволил сделать это. И сейчас твой город сдыхает. И люди сдохнут вместе с ним. Гореть им в геенне огненной. А Кортес заберет все золото. И женщин. И земли…

– Если суждено, то так и случится, – спокойно отвечал ему Тлауликоли. – Ты рассказывай, что знаешь о смерти Монтесумы.

Педро не стал запираться, а я решился открыть глаза. Мой товарищ по несчастью был весь покрыт кровью, на плечах и груди его темнели пятна снятой кожи, а по щекам текли слезы.

– Кортес позвал меня и еще троих, которых знал и которым верил. Он сказал, что надо зачистить хвосты. Что если мы оставим мешиков жить, то Монтесума вернет себе трон и тогда уж точно не простит нам всего, что мы сделали. А если он вдруг умрет, то, глядишь, мешики станут делить власть и тогда им будет не до нас. Мы успеем уйти. Только по мне, мог бы на слова и не растрачиваться. Мне хватило того камушка, который Кортес дал за дело.

Удивился ли я, услышав это признание? Испытал ли гнев? Пожалуй, что нет. И, проведя ночь связанным, я не спал, но думал. Прав ли был Кортес, убив того, кому пообещал свободу и защиту? И прав ли был я, поверив человеку, веры недостойному? И прав ли я, проникаясь верой к дикарю, не знающему слова Божия? Кортес спасал наши жизни, а жизнь христианина бесценна. Так стоит ли упрекать его за вынужденную подлость?

И не оттого ли верно сказано: не судите, и не судимы будете.

– Кортес показал нам двоих индейцев и велел им идти с нами. Дескать, его печалит непонимание и терзает страх, что мешики, напав на нас, могут причинить вред и его дорогому другу. Ха… другу… вывели мы их. Аккурат на бережок и вывели. А потом прирезали. И твой владыка лег, как овечка… пикнуть не успел.

Тут Тлауликоли ударил Педро наотмашь, и тот удар был настолько силен, что Педро упал и не двигался. Я испугался, что он мертв, но к вечеру Педро пришел в себя. Его упрямство стоило ему нескольких зубов и клочьев кожи, однако он не получил желаемого – смерти.