Чтение онлайн

Кречет-Буйтуров попробовал приподняться и не мог. Его тело словно одеревенело —. удары дубин дали себя знать. Хотел крикнуть — голос не повиновался. Словно легкая дымка застлала зрение. Он, как сквозь сон, слышал над собой возгласы:

— Не дорезали, Бога благодаря, душегубы.

— Видать, рука дрогнула.

— Еще бы! Не легко, чай, человека прирезать.

— Куда ж мы его, сердешного, свезем? Кабы он хоть сказать мог, где дом-то его, а то, вишь, он еле жив: прикрой он очи — ни дать ни взять упокойник.

— Усадьба боярыни Василисы Фоминишны тут недалече. Не туда ль его отвезти?

— А и впрямь! Ближе и дома нетути.

Марк чувствовал, что его подняли, понесли. Он смутно, где-то высоко над собой, различил миловидное, бледное личико падчерицы боярыни Доброй, расслышал удивленно-пе- чальный возглас грудного голоса…

Дальше тьма.

В сумерках весеннего вечера неясно рисуются две фигуры. Это — Илья Лихой и Аграфена. Холоп хмур, девушка задумчива.

— Принесла его нелегкая не в пору. Думал дней йотеп- лее дождаться да тогда и утечь с тобой, ан, видно, придется раньше, — говорил Илья.

— А у тебя все уж слажено для ухода?

— Ну, вестимо же. Выберем только денек поудобней да и тягу. А ты что спрашиваешь?

— Да так, Господи!

— То-то так! Знаем мы вашу сестру! Может, тебе бежать неохота? Ведь и то сказать, что я? Холоп да еще беглый к тому же буду, а он — боярин богатый. Вестимо, слаще стать боярской полюбовницей, чем женою холопишки безродного. А? Так?

Глаза Ильи сыпали искры.

— Что ты! Как и думать такое можешь? Попросту спросила, потому лишь, чтобы, как убежим, так не нашли бы нас.

— Гм… Да… А чего ж ты сама к боярину подлезаешь?

— Я?! Откуда взял такое?!

— Все говорят…

— Кто все? Кто? — и в голосе Груни послышалось такое негодование, что Илья смутился.

— Да вот хоть бы Таська Рыжая.

— Верь ей, клеветнице, больше, так она еще и не то скажет. Ах, Ильюща, Ильюша! Не люба я тебе, видать! — с горечью промолвила Груня.

— Кабы не люба была, стал бы я изводиться так? Ведь извожусь я, Грунюшка, извожусь!..

— Милый мой, соколик! Зачем в сердце свое пускаешь думы черные? Зачем веры мне не даешь? Уж я ль не люблю тебя, желанного моего?

— Верю тебе, Груня, верю, а что я с собой сделаю, коли думы черные покоя не дают? Ах, милая! Только тогда и успокоюсь, когда мы сбежим отсюда, заживем на волюшке… Родная моя!

И Илья крепко обнял Аграфену.

— А только, — добавил он через минуту, — ты смотри не сдавайся на улещанья боярские.

На следующее утро после описанного свиданья Аграфене было что-то не по себе. Какое-то смутное чувство, точно ожиданье предстоящей беды, наполняло ее душу. Работа не спорилась.

— Чтой-то, Груня, у тебя сегодня дело на лад не идет? — заметила ей Фекла Федотовна.

— А сама не знаю, что такое. Просто руки опускаются.

Ключница посмотрела на нее.

— Не разнедужилась ли, грехом? Ишь, и с лица белая что-то больно.

— Нет, кажись, здоровешенька. Так что-то…

Время тянулось страшно медленно. Кое-как дотянули до обеда. Поели, и как будто всем стало веселее. Пошли разговоры, песни. В это время пришел Иван Дмитриевич и присел рядом с Аграфеной.

— Ну, что, как работишка?

— Ничего себе, помаленьку, — ответили девушки, а сами подумали: «Что сивому тут надобно?»

Иван Дмитриевич пустился в россказни, балагурил, смеялся, подтягивал певуньям своим козлиным голосом. По-видимому, он не собирался скоро уйти.

Фекла Федотовна с неудовольствием смотрела на него. Она недолюбливала хитрого «Ваньку».

«Уж неспроста припер, старый черт, ой, неспроста!» — думала она и зорко наблюдала за Ванькой.

Поэтому от нее не укрылось, что он, уловив время, шепнул что-то Груне и та, удивленно взглянув на него, стала складывать работы.

— Чего это ты? — спросила ключница.

— Да вот, Иван Дмитрич зовет зачем-то, что-то сказать мне хочет.

— Чего ж здесь не говоришь, Иван Дмитрич? Говори, коли надо, а из-за работы тащить девку не рука.

— Да ты не серчай, Фекла Федотовна: живехонько назад ее отпущу. А сказать мне пару слов, точно, надо.

— Что за тайности такие! — ворчала старуха.

— И впрямь, Иван Дмитрич, что за тайности? Мне работу доканчивать надобно… Сказали бы здесь, — промолвила Аграфена.

— Да не рука здесь говорить, потому, — тут ключник наклонился к уху девушки, — шепнуть тебе надобно пару слов об Ильюшке.

Раньше Груне не хотелось идти, но последние слова подействовали на нее в обратную сторону, и она просительно обратилась к Фекле Федотовне:

— Пусти, баушка!

Та печально покачала головой.

— Эх, девица, девица ты бедная!

— Не тяни, Фекла Федотовна! Сказать правду, не по своей я воле говорить-то с ней хочу — боярский приказ получил. Пойдем, Аграфена.

У Груши мелькнуло что-то вроде подозрения. Ей вдруг почему-то стало страшно идти за ключником.

— Лучше б ты здесь сказал… — пробормотала она.

— Да иди, иди, глупая! Чего там!

Волей-неволей Аграфене пришлось следовать за ключником. Он прошел сени, свернул в светлицу и перешел ее.

— Куда ж ты, Иван Дмитриевич? — недоумевая, пробормотала девушка.

— Иди, иди! Знаю, что делаю, — отозвался он, направляясь к боярской опочивальне, дверь которой была заперта. Тут он приостановился.

— Ну, девка! Клад тебе в руки дается, — сказал он.

— Какой клад?

— Да… Только дурой не будь, вот что. Будешь боярыней жить…

Груня догадалась и побледнела.

— Иван Дмитриевич! Коли ты на худое что намекаешь, так я ни в жизнь не соглашусь. Помереть лучше.

— Эка! Стану я на худое намекать! Клад, говорю, тебе в руки дается, а что ж тут худого? Иди-ка!