Чтение онлайн

Зарабатывали деньги по-разному. Молодые чеченцы, из тех, что не воевали, нашли более прибыльное занятие. Они работали проводниками. За пятьдесят — сто долларов выводили беженцев из города за линию фронта. Дело нелегкое: порой за ночь приходилось отмахать не один десяток километров. И весьма опасное: по ним стреляли в темноте и боевики, и федералы, а кроме того, можно было и на мине подорваться.

Боевики уходить из города не торопились. Они ждали штурма и надеялись выстоять. А сдаваться не собирались, хотя российское правительство объявило для них амнистию. Не верили они в нее. Об этом говорили пленные мятежники. Местные ополченцы, которых Даурбек Бесланов набрал в свой отряд в родном Урус-Мартановском районе, приступили к «зачистке» городских окраин. Но никто из нас этих «зачисток» не видел. Стали говорить о том, что со стороны Бесланова заявление о «зачистках» чистой воды вранье. Дескать, никогда он в своих стрелять не будет.

Наше командование, в свою очередь, заявило, что Грозный полностью блокирован, оставалось, дескать, применить новую тактику к боевикам, которую мы уже успели прозвать тактикой «выдавливания». Но и нашим начальникам мы не верили. Говорить о том, что город находился в кольце наших войск, можно было лишь с большой натяжкой. Мы-то знали, что по ночам боевики могли спокойно покинуть город и так же спокойно вернуться потом назад. Но с каждым днем щелей вокруг города становилось все меньше и меньше. Кольцо федеральных войск сжималось.

Вольготнее боевики чувствовали себя в горах. Там леса, глубокие ущелья, в общем, схорониться было где. Но командование требовало, чтобы войска активизировали свои действия в горах, чтобы противник ни днем ни ночью не мог чувствовать себя в безопасности. Короче, было решено кончать с мятежом в Чечне. Но одно дело сказать, другое сделать. Мы же не вели тотальную войну с чеченцами, и поэтому нам было трудно определить, кто есть среди них друг, а кто враг. А еще было мирное чеченское население, а еще было мирное русское население. В такой обстановке нам приходилось туго. Противнику в этом отношении было легче. Все русские — враги, из этого и исходили боевики. Они били по нам почем зря. Мы же думали о том, как бы не зацепить гражданских. За это карали строго.

В ту зиму мне пришлось несколько раз ходить на «зачистку» в горы. Впрочем, я мог бы и не ходить, потому как от начальника медицинской службы полка этого и не требовалось — у меня хватало и подчиненных. В каждую спецгруппу, отправлявшуюся в горы, обязательно включали медика. Уже и Ваня Савельев, моя правая рука в полковом медицинском хозяйстве, побывал в горах, и начальники медпунктов батальонов, и многие санинструкторы тоже там побывали, а мне все не представлялся случай. То меня прикомандировывали к медсанбату дивизии, то отправляли с ранеными в ростовский госпиталь, однажды даже в Москву с двумя тяжелоранеными вылетал, в госпиталь имени Бурденко. Но это уже было весной, зимой же меня носило по здешним полям сражений.

Но я хотел в горы. Илона писала мне редко, и я понял, что уже никому не нужен на этом свете, а посему мне нечего терять. Я даже стал ловить себя на мысли, что мне все равно, выживу ли я на этой войне или нет. Ведь что ждало меня после войны? А ничего. Пустота, одна пустота. Я много пил. Мне страшно стало смотреть на себя в зеркало. Я осунулся, под глазами у меня образовались мешки, и вообще, казалось, я постарел на сто лет. Ни дать ни взять — старик.

А мой сосед по армейской палатке начфин Макаров, который считался среди офицеров умеренным пьяницей, однажды на полном серьезе мне сказал:

— Брось хандрить. Жизнь и должна быть такой. Немного плохого, немного хорошего — это и есть гармония.

Я знал, что это были не его слова, а Конфуция, но кивнул в знак согласия. Тем не менее пить я не бросил и продолжал сохнуть, как старый тростник на ветру. В общем, жизнь загнала меня в угол, и когда в следующий раз отряд специального назначения стал собираться в горы, я тоже решил идти. Мне было все равно, вернусь я или нет.

— Иди и возвращайся, — сказал мне Макаров, который давно уже с тревогой наблюдал за мной, и ему не нравилось мое настроение. — И не вздумай свою башку дурную под пулю подставлять. Лучше уж задницу. Помни: мы живем в мире, где один дурак создает много дураков, а один умный — мало умных. Это я о том, чтобы ты берег себя. Ты ведь знаешь, я люблю тебя, Митя. Ты мужик добрый и умный. Такие должны жить, чтобы больше добрых и умных на свете было. Это дураков не жаль…

Я понимал, что он хотел подбодрить меня, но лишь тяжело вздохнул и пожал плечами. Ну что я мог ему обещать? Ведь я сам не знал, как поведу себя в горах.

— Не поминай лихом, — сказал я Макарову на прощание.

— Иди к черту, — ответил он мне, и я грустно улыбнулся.

Мы отправились в путь рано утром. Чтобы не пропустить нас наверх, боевики теперь стали по ночам минировать подступы к горам. Наши саперы ходили потом с миноискателями и делали проходы в минных полях. Порой кто-то из них подрывался на мине. Тогда-то и появилось в полку у саперов это страшное прозвище — «одна нога здесь, а другая там». Те обижались, потому что знали, что так зовут бойцы и подорвавшегося на мине Шамиля Басаева.

— Ты бумагу туалетную взял? — спросил меня перед тем, как отправиться в горы, начальник разведки полка Паша Есаулов. Он говорил на полном серьезе, и у меня даже в мыслях не было, что таким образом он решил поиздеваться надо мной.

— Нет, — говорю. — Я даже об этом не подумал.

— Ну и плохо, — еле сдерживая смех, произносит он. — В горах со многими медвежья болезнь случается. Ты как, не навалишь со страху в штаны?

Тут я понял, что он меня подначивает.

— Гнусина ты мерзкая, — говорю ему. — Тебе бы только поиздеваться над человеком.

Он смеется.

— А ты что, обиделся? — спрашивает он меня. — Не обижайся. В жизни надо ко всему относиться с юмором.

— Дурак, — говорю я ему и тут же понимаю, что страшно волнуюсь, оттого и принимаю Пашины шуточки в штыки. — Дать бы тебе по башке — сразу бы поумнел. Кстати, один известный человек, кажется, доктор Амосов, утверждал, что легкое сотрясение мозга способствует оживлению мозговых клеток.

— Неужели? — смеется Есаулов. — Если ты такой умный, скажи, с чего начинается опера «Евгений Онегин»?

— Со взмаха дирижерской палочки, — отвечаю я.

Он мотает головой.

— Может, ты и прав, — говорит он. — Но моя жена, а она у меня музыкальный работник, говорит, что опера эта начинается с пиццикато контрабаса. «Бум!» — и после этого пошла музыка: та-та-та-та…

Я делаю изумленное лицо, как будто он открыл что-то очень важное для меня.

— Ты, Паша, оказывается, эстет, а я-то думал, ты обыкновенный валенок, — усмехнулся я.

— Плохо ты обо мне думал. Вот вернешься — я тебе и не такое расскажу, — улыбается Есаулов.

— Ладно, — говорю я. — Живы будем — не помрем.

— Не помрешь. Ты еще молодой, Митя, так что тебе жить да жить.

— Возраст — это не количество прожитых лет, а количество оставшихся, — напоследок сказал я ему, чем заставил его задуматься над бренностью собственного бытия.

Отряд возглавлял командир разведроты Володя Смирных, дюжий парень лет тридцати. Перед тем как идти в горы, он построил своих людей и первым делом проверил, не гремит ли у бойцов снаряжение. Для этого он заставил всех прыгать на месте. У одного солдата что-то там загромыхало, и он тут же заставил его снять вещмешок и все вытряхнуть из него. На землю посыпалось незамысловатое солдатское барахло, начиная от бритвенного прибора и зубной щетки и кончая китайским фонариком.