Чтение онлайн

— Молодец, малышка…

И дети отдалились от отца, как он отдалился от них. Они стали переглядываться за едой, кивая на вечно занятого подсчетами папу, который разговаривает сам с собой, задумчиво почесывая подбородок, вечно роняет салфетки и причмокивая выковыривает застрявшие между зубов кусочки мяса. Сидя за столом, дети втихаря смеялись над Симхой-Меером, и Диночку раздражали и смешили хасидские манеры мужа.

Но при всем ее равнодушии к нему ей было неприятно, когда другие замечали, как он смешон со своими хасидскими штучками. Ей, дочери реб Хаима Алтера, не хотелось, чтобы над ее мужем смеялись. И она не только не разрешала собственным детям перемигиваться за спиной у погруженного в свои мысли отца, но и следила за тем, чтобы он не вызвал насмешек у чужих людей на улице.

Поэтому она останавливала его в дверях, напоминала, что надо стряхнуть табачный пепел с пиджака и завязать галстук как следует.

— Симха-Меер, — обращалась она к мужу, — как ты выходишь на люди?

И Симха-Меер останавливался, хотя он ненавидел свое старое хасидское имя, тем более когда оно звучало из уст его жены.

— Завяжи ты, Диана, прошу тебя, — говорил он на своем певучем лодзинском немецком, — я не умею завязывать галстук.

Она аккуратно завязывала ему галстук и стряхивала табачный пепел с его пиджака, чтобы он не вызывал у людей смеха. Но каждый раз, когда он при этом обнимал ее за талию, она резко выворачивалась из его рук, и от холодного взгляда ее голубых глаз у него кровь застывала в жилах.

— Симха-Меер, можешь ты постоять спокойно? — говорила она ему ледяным тоном.

Он тут же опускал руки, словно обожженный и ее словами, и этим старым комичным именем, которым она его называла, хотя он уже давно был Максом. Она ни за что не хотела звать его по-новому и не разговаривала с ним по-немецки, несмотря на то что хорошо знала этот язык, а продолжала говорить по-еврейски, даже когда к нему приходили люди. Это очень огорчало Симху-Меера. В этом не склонном к сантиментам городе он удивлял и заставлял говорить о себе всех, — всех, кроме собственной жены. Ее не восхищали ни его ловкие купеческие ходы, о которых он ей рассказывал, ни его быстрый деловой рост. Когда он хвастался ей своими коммерческими победами, она не слушала.

— Не бросай окурки на пол, — перебивала его она, — и не сыпь пепел на скатерть, вот пепельница.

Не желала она и становиться лодзинской светской дамой, как добивался от нее муж. Она даже не сразу сняла платок с головы, хотя всегда ненавидела его носить. Симха-Меер ее не понял.

— В чем дело? Ты такая набожная? — спросил он. — Мне это совсем не подходит.

— А мне подходит, — ответила ему Диночка.

Она не хотела под него подлаживаться. Противилась ему. К тому же ей все это было не нужно. Она не ходила с ним по домам его новых знакомых, богатых фабрикантов. Не дружила с его купцами и их современными женами. Она занималась детьми, которые то и дело заболевали очередной болезнью, и домом, а больше всего — своими книжками. Она отнюдь не перестала читать романы, жила жизнью их героев, радовалась их радостью, грустила их печалью. При этом она чаще сидела у родителей, чем у себя. Каждый день под ручку с матерью она гуляла по улицам Лодзи, заглядывая в окна магазинов. Они выходили на прогулку нарядные, элегантные и не сильно отличались друг от друга. Они больше походили на сестер, чем на мать с дочерью. Прива Алтер ничуть не постарела. Мужчины на улицах все так же смотрели ей вслед, хотя она была уже бабушкой нескольких внуков. Как и прежде, она не могла пройти мимо магазина, чтобы не купить там что-нибудь. И всюду водила за собой дочь. Даже в кондитерскую полакомиться шоколадом она тащила ее с собой.

Симху-Меера привязанность жены к родителям бесила. Он чувствовал, что они, его тесть и теща, отнимают у него жену, принадлежащую ему по закону. Каждый раз, когда она уходила к матери, он сердито ворчал:

— Опять к матери! Не знаю, что там каждый день делать, у матери! Ну надо же…

Кроме того, он был совсем не уверен, что жена не дает родителям излишне большие деньги. Он прекрасно знал, что у тестя деньги утекают сквозь пальцы, а теща и вовсе склонна к мотовству. Он молчал, боясь заикнуться об этом Диночке. Но спокоен он не был. Он хотел отдалить ее от матери, ввести в новые дома, богатые и современные, как и подобало человеку его статуса. Хорошо бы ему появляться в обществе именно с такой женой, красивой и образованной. В его новой жизни ему бы очень пошло прогуляться по улице под ручку с высокой и элегантной Диночкой, ловя восхищенные взгляды людей. Однако он не мог оторвать ее от книжек и матери. Диночка всегда ускользала от него. Поэтому он с еще большим пылом бросался в дела, приходил домой поздно ночью и уходил рано утром.

Он набирал силу с каждым днем, с каждым часом, но не знал покоя. Его быстрые нервные пальцы не переставали озабоченно подергивать кончик бородки. Он был зол на свой дом, на тестя и тещу, на сестер, а больше всего — на Янкева-Бунема, потрясавшего Лодзь своей веселой жизнью. Повсюду Симхе-Мееру передавали шутливые приветы от брата.

— Этот парень еще разорится и будет побираться по домам, — пророчествовал о нем Симха-Меер. — Вот увидите…

Но вопреки пророчествам старшего брата Янкев-Бунем не пошел по домам с сумой. Напротив, ему продолжала улыбаться удача. Он и сам не знал, как ему все удавалось. Он стал своим человеком в самом большом дворце Лодзи, в доме миллионера Максимилиана Флидербойма. Он пил там вино с сынками миллионера и играл в карты. И вот так, между вином, картами и смешками, получил пост генерального управляющего на фабрике Флидербойма.

Бледный, без кровинки в лице замер Симха-Меер в кресле своей конторы, когда люди рассказали ему, что Янкев-Бунем получил эту должность.

— Наглая ложь! — заорал он по-еврейски, совсем забыв, что теперь он разговаривает только по-немецки.

Слишком уж много принесли ему новостей.

Но это была не наглая ложь. Как раз на Петроковской улице, напротив дома Хунце, где находилась контора Симхи-Меера, его брат открыл огромный склад. Он обставил свою контору с размахом. Повесил на здании большие золоченые вывески со всеми медалями Флидербойма и его фабричной маркой — перекрещенными якорем и ключом — и даже поставил у дверей прислужника в униформе, как в банке. Кроме этого, новый генеральный управляющий купил себе собственную карету. Как и большинство молодых фабрикантов, он сам погонял лошадей, усевшись на место кучера.

Симха-Меер закрыл зелеными шторами окна своей конторки. Он не хотел видеть вывесок напротив. Он просто заболел от их вида. Но имя его брата неслось к нему со всех сторон. О нем кричали самые большие рекламы в газетах, купцы, маклеры, вся Лодзь.

— Он потрясает мир, — рассказывали Симхе-Мееру купцы, донося ему о всех дневных делах брата и его гулянках по ночам.

Вскоре после этого фабрикант Флидербойм одержал большую победу над своими конкурентами, баронами Хунце. Об этом говорили повсюду. Вместе с Флидербоймом вверх рванулся и его генеральный управляющий Якуб Ашкенази, поднявшись на еще одну ступеньку по золотой лестнице.

Лицо Симхи-Меера было таким же зеленым, как занавески на окнах его конторки, которые он всегда держал закрытыми, чтобы не видеть напротив сиявшее золотом имя своего врага.

Во дворце текстильного фабриканта Флидербойма было оживленно и весело.

Максимилиан Флидербойм, жестко конкурировавший с мануфактурой наследников Хунце, одержал большую победу: новый губернатор фон Миллер, прибывший в Петроков из Санкт-Петербурга, нанес первый визит Флидербойму, а не баронам Хунце.

На протяжении многих лет два крупнейших лодзинских фабриканта — Хунце и Флидербойм — вели ожесточенную борьбу. Они всеми способами пытались сжить друг друга со света и постоянно строили друг другу козни.

Старые лодзинские евреи еще помнили, что будущий фабрикант Флидербойм прибыл в город с пустыми руками, так же как и будущий фабрикант Хунце. У молодого Флидербойма была загорелая, прокаленная деревенским солнцем кожа и широкие плечи, на которых едва не лопался длинный, из дешевой ткани лапсердак. На ногах у него были тяжелые подкованные сапоги. В руке он держал сорванную с дерева ветку — ей он отгонял деревенских собак и пастухов, имевших обыкновение швырять в евреев камни. Так он и пришел пешком из своей деревни Вулка в Лодзь, чтобы заработать себе на хлеб.

У его отца, сельского корчмаря, евреи побогаче отобрали корчму, которую он арендовал у помещика. И он с женой и целой дюжиной детей мал мала меньше остался без хлеба и крыши над головой. Отец завязал в узелок свежий творог, вынул из улья прозрачного меда, наполнил им бутыль и с этими богатствами и старшим сыном Мендлом отправился пешком к ребе в Казмир [119] спрашивать совета, как ему с его семьей жить дальше.

Ребе велел творог и мед отдать раввинше и благословил арендатора, чтобы Бог помог ему во всем, куда бы он ни пошел и чем бы ни занялся. Помимо этого ребе дал ему и его сыну медные алтыны и наказал носить их с собой всегда, кроме суббот и праздников. Эти алтыны должны были принести им счастье. Арендатор пошел по деревням скупать у крестьян шерсть и лен, чтобы не дать жене и детям умереть с голоду. Он хотел, чтобы и его старший сын Мендл ходил с ним и помогал носить мешки, но Мендл не хотел всю жизнь таскаться по деревням. Здоровый, широкоплечий, способный поднять в шинке самую большую бочку с пивом и вышвырнуть вон самых сильных бузотеров, бьющих с перепоя бутылки, полный жизни и горячей крови, загорелый и обветренный, он верил в себя, верил, что создан для другого, не для того, чтобы расхаживать по деревням с мешком на плечах. От проезжих евреев, гостивших в их деревенской корчме, он слыхал о городке Лодзь, который растет и богатеет изо дня в день. Он не знал этого города, но его туда тянуло. И он взял мешок, упаковал в него потертые тфилин, пару застиранных, залатанных рубах, каравай хлеба с тощим куском сыра, горсть молодых луковиц, кулечек соли и крестьянский ножик, который какой-то иноверец заложил в корчме за четверть водки, да так и не выкупил. Нож потом воткнули в землю и оставили так на несколько дней, чтобы он стал кошерным.