Чтение онлайн

Правило «Двух М» — максимизируй расстояние до цели и минимизируй себя как цель. Одно из основных правил стрелка в ближнем бою, простые и написанные кровью аксиомы выживания. Сейчас я нарушил их оба…

Автомат висел у меня на груди — но автомат на таком расстоянии неразворотлив. А два ствола — всегда лучше одного…

Заметили меня из десяти человек трое — но промедлили со стрельбой, потому что здесь, на земле, могли быть только свои, возможно, и автомат заметили — американский, такой же, каким вооружены их инструкторы и элитные части вторжения. Секунда — и у меня в руках оказались два пистолета — чешский «CZ» и точная его копия — американский «кольт». Террористы еще не пришли в себя — стояли как ростовые мишени в тире, подсвечиваемые неверными отблесками пожаров. Вторая секунда — оба пистолета стреляют синхронно — двое террористов, самых опасных, — у одного пулемет, причем не висит за спиной или на шее, а в руках, у второго автомат с подствольником тоже в руках — синхронно начинают падать. Стрелять не разучился — у одного кровавая дыра вместо глаза, второму пуля попала в самое убойное место, в переносицу между глазами — мгновенная, за десятые доли секунды смерть. Я начинаю смещаться влево, открывая ротмистра и давая возможность стрелять ему, один из террористов, падая, наваливается на третьего, не давая ему стрелять. Третья секунда — еще два выстрела — и падают еще двое, оба с автоматами — один вываливается из кузова машины, второй падает за капот большого пикапа, переделанного из армейской машины. По мне еще никто не стреляет, кто-то кричит по-арабски, цели кажутся расплывчатыми тенями, я продолжаю уходить влево — как учили в училище, при ближнем огневом контакте противнику проще стрелять вправо, а не влево — если он, конечно, правша. Четвертая секунда — два новых выстрела — и опять точно, и тут же — две автоматные очереди, короткая — по фронту и длинная — сзади. Ротмистр включается в игру, пули молотком бьют по борту пикапа, пробивая его насквозь и, кажется, сбивая кого-то с ног. Ответная очередь — первые выстрелы террористов, которые они смогли сделать в этой стычке, проходят от меня так близко, что это ощущается как дуновение горячего ветра. Падая на бок, я перевожу оба пистолета на оказавшегося самым прытким террориста — он успел бросить бесполезный в этой ситуации гранатомет и схватить укороченный автомат. Два выстрела гремят, когда я уже падаю боком на землю, сбивается прицел, один выстрел уходит мимо, зато второй точен — кровавая дыра на том месте, где только что был нос. Упав, я перекатываюсь, ища взглядом цели, — но их нет, оставшиеся двое успели заныкаться…

Семеро… Возможно, даже восемь человек, если ротмистр свалил-таки того, стреляя из автомата через борт пикапа. Пять секунд — и семь чисто битых целей. Ох, до конца жизни надо быть благодарным готовившим нас офицерам из Санкт-Петербургского нахимовского. Неравнодушным людям, которым достало смелости плюнуть на все учебники и армейские наставления и готовить нас, еще желторотых курсантов, которые должны были стать диверсантами-разведчиками, не к тиру — а к реальному бою. К бою, где можно и нужно стрелять из двух пистолетов одновременно, «по-македонски», где расстояние не двадцать пять метров, как в тире, а пять-десять, где противник появляется совершенно неожиданно для тебя, а ты — для противника, где ровной подсветки цели, как в тире, не бывает никогда, где противник двигается и отвечает огнем, где застыть в стрелковой стойке — смерть, двоих-троих свалишь, остальные — тебя. Пять курсов с нас не сходили синяки, три курса мы вообще не брали в руки боевое оружие, обходясь стреляющим краской учебным. Но результат — здесь и сейчас, семеро мертвы, а я — жив.

Укрытий как на грех не было, да и укрытие в этой ситуации — смерть. Первое, что сделают сейчас укрывшиеся за машинами, — бросят гранату, просто наугад бросит каждый по гранате, потому что их от осколков укроют машины, а мы — на голом месте, беспроигрышный вариант. Делов-то — рванул гранату из подсумка, вырвал зубами чеку — а может, она уже будет без чеки, некоторые так привязывают гранату к подсумку, что при доставании чека выдергивается сама — и бросил что есть силы себе за спину. Все! Две гранаты — и бой выигран!

Оставив «кольт» на месте, я оттолкнулся левой рукой от земли и бросился — как спринтер, стартующий с низкого старта, — вперед. Секунда — и я у капота машины, вторая — и я перекатываюсь через нее, выхаркивая легкие, кричу «Ложись», третья — и вот они, голубчики! Двое, один в двух шагах от меня за широким сдвоенным задним колесом пикапа укрылся — руки пустые, гранату бросить успел. Второй — за стоящим чуть дальше внедорожником, у того граната в руках. Два выстрела — один за другим — в дальнего, самого опасного, потому что у него граната в руках, — и сидящий на земле террорист болезненно сгибается вперед, накрывая своим телом руку с гранатой. Второй — у него в руках нет ничего, гранату он успел бросить, автомат лежит рядом на земле, но не дотянешься, не успеешь — резко подается вперед, почти успевает схватить меня за ногу — но именно почти. Я стреляю в голову почти в упор, какие-то горячие брызги хлестко ударяют по руке и даже попадают на лицо — и даже успеваю упасть на землю до того, как за машинами гулко хлопает взрыв…

Заменить ленту — а она тяжелая, сволочь, большой короб с лентой больше десяти килограммов весит — да еще в находящемся в воздухе и под обстрелом вертолете — задача не из легких. Старшему лейтенанту Иванкову на это потребовалось больше минуты — в норматив не уложился, а каждая секунда промедления с огнем — это чья-то смерть там, внизу. Сказывалось и то, что старлей был ранен — пуля была уже на излете, влетела в десантный отсек, угодила в плечо и застряла под кожей, причиняя дикую, невыносимую боль. Усилием воли заставив себя забыть о боли — хотя перед глазами аж пелена красная, — старлей закрыл крышку пулемета и посмотрел вниз. То, что он увидел внизу, его поразило…

Дворик — а в нем две машины. И густо лежащие вокруг них тела — один, два… двенадцать! Двенадцать тел — кто же их так? Явно не из крупняка покромсаны, пуля крупнокалиберного пулемета руки-ноги отрывает. Десантники не могли, до места боя — два двора, больше ста метров. Зато этот дворик — прекрасное место для стрелков с «РПГ» и «Стингерами» — а вон что-то подобное на земле лежит, черная тень, похоже на длинную трубу — «Стингер», больше нечему. И кто же их так?

Непостижимо уму…

Разбираться было некогда — вертолет на одном месте висеть не будет. И стрелять по мертвецам — смысла нет.

Когда слитный рокот турбин вертолета как-то разом стал тише — вертолет ушел за дома, — я поднялся с земли — идея выдать себя за мертвого сработала. Прислушался к себе — иногда в горячке боя, на адреналине не замечаешь ранений — нет, все в норме. Засунул пистолет в кобуру, пошел смотреть, что с ротмистром.

Ротмистру повезло — никак Бог хранит. Успел упасть, когда буквально в трех шагах плюхнулась граната — а граната, видимо, шлепнулась не на ровную поверхность, а в ямку небольшую — часть осколков это и тормознуло. Итог — бок «отсушило», руку в двух местах — мелкие осколки под кожей сидят, и все.

С рукой разобрались быстро — у любого моряка есть фляжка, во фляжке простолюдины и армейские носят водку, а то и спирт, дворяне и флотские офицеры — естественно коньяк. Коньяк, он как обезболивающее хорош — внутрь. Пока я кончиком ножа оба этих осколка — каждый в четверть ногтя — доставал, ротмистр весь мой коньяк — армянский — кстати, тридцатилетней выдержки, и высосал, паразит. Перевязал — пока сойдет…

Пока вертолет не вернулся или еще кто не заскочил сюда — наскоро начали шмонать трупы. Оружие — под русский стандарт, Голощекин патронами как вол нагрузился, 6,5 к обоим его стволам подходят, у него и так было, а часть я взял. На всякий случай. Снайперская винтовка — британская, неавтоматическая, под британский же патрон — даром не нужна. Пулемет — североамериканский, одной из новых моделей — хорош, зараза, да тащить невозможно, и так еле двигаемся. Ни одной винтовки под казачий патрон 7,62, как назло. Если к моим стволам патроны кончатся — возьму у ротмистра снайперскую винтовку, как раз — снайпер и автомат на прикрытии. Пистолеты — те же «кольт нью милитари», — шесть обойм к ним взял, в карман сунул — мало ли. Еще по две гранаты взяли — и все. Дальше уже верблюдами будем, не бойцами. Выводить из строя валявшееся оружие было некогда, стрелять — опасно, выстрелы могут привлечь внимание, да и отрикошетить может — себе в ногу, например.

Пока не поздно, заскочили в подъезд — не может быть, чтобы вскрытых квартир не было. Так и есть — прямо под носом, первый же этаж. Квартира не просто разграблена — она выгорела, в адской черноте багрянеют недогоревшие угольки, все стекла выбиты, удушливый дым ест глотку, лезет в глаза…

Дальше ротмистр за спиной мне будет только мешать…

— Слушай сюда! Остаешься здесь, хочешь в квартире, хочешь выйди на лестницу — но в случае чего отступай в квартиру… — Я снял винтовку, прислонил к подоконнику, она мне сейчас тоже мешать будет. — И сиди тише воды ниже травы. Что эти… гаврики заметят, что с вертолета — все равно смерть. Понял?

— А…

— А я вперед пойду. Надо установить связь с десантной группой. Возможно, удастся сделать ноги отсюда. — Я безбожно врал, но больше мне ничего не оставалось. — Задача ясна?

— Так точно… — По лицу ротмистра было понятно, что оставаться в одиночку ему совсем не хочется. Но и я его взять с собой реально не мог. Крепость всей цепи определяется крепостью ее самого слабого звена, даже если этих звеньев — всего два…

А, еще одно…