Чтение онлайн

Орловская тоже присоединилась к моей команде, стала моей правой рукой, замом по боевой подготовке и операциям в клане. Помню ее взгляд после назначения — ледяное озеро (в этом она похожа на Анну), по которому пробежала трещина… Только вот чего? Удовлетворения? Признания? Хотя, впрочем, неважно. Пока это рычаг. Я оставил ей четкие, как приказ на поле боя, указания: превратить «Цунами» в крепость, закупить снаряжение, инвентаризировать трофеи. Дал ключи от клановой казны. Пусть хозяйничает. Охотники ее приняли: ярость Валерии уважали, а это дорогого стоило.

«Другие кланы зашевелятся, Соломон», — ее слова эхом прокатились в памяти, холодные и острые, как ее клинки, когда мы остались вдвоем на задымленной крыше. — Новых игроков не любят. Особенно таких дерзких. Будут палки в колеса вставлять на каждом шагу. Вызывать на дуэли за честь мундира или оскорбленную гордость. Готовься. Серебряные и Золотые — они не бандиты с окраин. У них связи, влияние. Надеюсь, они переломают тебе пару костей…'

Ухмылка сама растянула мои губы в зеркальном отражении. Пусть шевелятся. Пусть вызывают. Я ломал королей демонов и усмирял джиннов. Сломаю и их. Любого, кто посмеет встать на пути. Но мой источник… пока пуст. Эта мысль вонзилась в уверенность, как отравленная игла. Сила. Мне нужна была личная СИЛА. Срочно. Иначе следующий Свинец, или вызов от какого-нибудь зазнавшегося Золотого Охотника станет моим финальным аккордом.

Дверь распахнулась без предупреждения, стукнув о стену. В проеме, заполняя его всей своей могучей статью, появился Рыльский. Парадный мундир сидел на нем безупречно, но вот лицо… Лицо было каменной маской, под которой клокотала лава. Глаза метали молнии.

«Неловкость? — подумал я. — Хотя нет. Гнев, смешанный с отчаянием и тлеющей надеждой. Опасная смесь.»

— Вы готовы, ваше высочество? — его голос прозвучал туго, как тетива лука перед выстрелом.

Я же не отрывал взгляда от зеркала, будто проверял прочность своей маски.

— Почти, Лев Павлович. Жду только перчатки. Или вы предпочитаете, чтобы император явился на оперу с голыми руками? — бросил я с нарочитой легкостью.

Он шагнул внутрь, как буря — в зону спокойствия. Его острый взгляд резанул по слугам. Те отпрянули, словно ошпаренные, и выскользнули из комнаты. Дверь притворилась. Воздух сгустился, стал тяжелым, как перед грозой.

Он подошел ближе. Слишком близко для подчиненного. Его дыхание было учащенным.

— Я тоже жду, ваше высочество, — прошипел он, голос упал до опасного шепота, полного ярости. — Жду не перчаток. Жду РЕЗУЛЬТАТОВ. Я рискую не просто головой… Я рискую ЧЕСТЬЮ! Каждый день прикрываю ваши… ночные вылазки! Каждую ночь таскаю золото из императорской казны, как последний казначей-вор! А что взамен? Воздух! Обещания! И ее… ее взгляды, Николай! Взгляды Ольги Павловны, которые режут по живому! Я вижу, как она смотрит на меня… С холодным расчетом, как на инструмент! А я…- он сжал кулаки, — Я не мальчик для битья! Не вечный подавальщик услуг в долг! Я не намерен вечно балансировать на лезвии ножа за ваши авантюры! Когда?! КОГДА я получу хоть что-то?! Хоть ниточку! Хоть намек!

Я медленно, как хищник, повернулся к нему всем корпусом. Встретил его пылающий взгляд своим — абсолютно спокойным, ледяным, как глубины космоса. Моя маска Николая -дурачка вмиг испарилась. Перед ним стоял Царь Соломон.

— Сегодня, Лев Павлович, — мой голос был ровным, металлическим, без повышения тона, но каждый звук падал, как камень. — Здесь и сейчас. На этом дрянном спектакле. В императорской ложе. Рядом с Анной. Она всё знает. Слышит шепотки фрейлин за чаем. Видит мать без масок вечером, когда та думает, что никто ее не видит. Я вытяну из нее эту ниточку. Вытяну крючок, за который ты сможешь зацепиться. Зацепиться за свою… возлюбленную. — Я сделал едва заметную паузу, давая словам вонзиться в его лоб. — Довольно ли тебе ЭТОГО в качестве аванса? Или ты предпочитаешь продолжать истерику здесь, в моих покоях, рискуя сорвать весь вечер?

Он замер. Казалось, он даже перестал дышать. Гнев в его глазах не погас, но смешался с чем-то другим… с жадной, почти болезненной надеждой и… страхом. Страхом поверить и снова быть обманутым. Его челюсть напряглась, он резко, почти механически кивнул.

— Довольно. Пока что. — слова вырвались хрипло. Он сделал шаг назад, к двери, его осанка потеряла часть прежней ярости, но не напряжение. — Экипаж ждет. Не заставляйте… даму ждать. — Он выдохнул, развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. Запах его ярости и отчаяния еще висел в воздухе, смешиваясь с ароматом дорогого мыла и пыли на бархате. Я взял перчатки со стола и направился вслед за капитаном.

Парадный холл встретил меня ослепительным ударом по глазам. Золото лепнины, хрустальные подвески люстр. Они, размером с человеческую голову, отражали тысячи огоньков свечей. И все это кричало о богатстве, наглом и бесполезном. Воздух был густ от воска, дорогих духов… Что-то тяжелое, амбра и жасмин.

А еще была тоска… Гнетущая, как предчувствие похорон. Опера, чтоб ее… Жизнь за царя! Какая ирония. Пьеса о слепой преданности, когда каждый второй в этом проклятом дворце только и мечтает всадить нож мне в спину. Мне бы сейчас быть на Причале №7, слушать, как Орловская кроет матом нерасторопных подрядчиков, или допрашивать Песца о первых шагах легализации его криминального болота. А не готовиться слушать завывания какого-то тенора о любви к тирану.

— Культурный уровень, старик, — Николай влез в голову, его голос завенел ехидством, как вилка по хрусталю. — Неотъемлемая часть образа просвещенного монарха. Обязательная программа для высокородных ублюдков, коими мы и являемся. Император обязан мелькать в ложе, как дорогая безделушка в витрине антиквара. Расслабься, потерпи. Может, Анна сегодня в чем-нибудь… волнующем появится. Все-таки опера — повод!

— Заткнись, сопляк, — мысленно рявкнул я, отгоняя его шепот, как назойливую муху. — Начитался Маккиавелли? Теперь стал рассуждать над природой Государя? Настоящий культурный уровень — это когда твою разваленную империю не растаскивают по кускам алчные шакалы, пока ты слушаешь арии…

В этот миг я поднял взгляд, и воздух словно выбило из легких. Не то чтобы я часто терял дар речи, но…

Они спускались по главной лестнице, как по сцене. Ольга Павловна шагала первой. Несокрушимая, как айсберг, в траурном бархате чернее ночи. Ее платье не струилось… Оно властвовало, поглощая свет. Лицо ее казалось маской ледяного спокойствия. Она лишь скользнула по мне взглядом, оценивающе, как бухгалтер по сомнительному активу. Ну прямо ворона, охраняющая свое гнездо!

Но рядом с ней…

Рядом с ней спускалась Анна.

Она была… сиянием. Не просто красивой, а ЯВЛЕНИЕМ. Платье, раскрашенное глубиной ночного неба, из тяжелого, мерцающего шелка, было усыпано вышитыми серебряными звездами. Каждая служила крошечным маячком. Оно облегало ее фигуру с вызывающей, почти скульптурной точностью, подчеркивая каждый изгиб красивого женского тела. Казалось, это не ткань, а вторая кожа, отлитая из тьмы и звездной пыли.

Ее волосы, тот самый огненный водопад, были уложены в невероятно сложную конструкцию: часть локонов ниспадала на шею, остальные были собраны высоко, переплетены жемчужными нитями и шпильками с крошечными сапфирами, которые перекликались с холодной синевой ее глаз.

Лицо представлялось фарфоровым совершенством с легчайшим румянцем на скулах. А глаза… Холодные голубые озера. Да… Я почти утонул в них… Если бы сегодня в их глубине не играли искры… Не теплые, а как отточенные стальные иглы. Искусные. Опасные. Выверенные до микрона. Как и ее походка — плавная, неспешная, королевская.

И главное. На безымянном пальце ее левой руки. Сверкало мое кольцо. Лоза из темного серебра, вплетенная в золото с рубеллитами — каплями застывшей крови и солнца. Оно горело на ее бледной коже, как маяк, как печать, как немой укор или вызов. Она его надела. Сознательно. Зачем? Напоминание о Крыме? О Глебе? О том поцелуе, что обжег нас двоих? Или это был просто безупречно подобранный акцент к образу «счастливой невесты»?