Чтение онлайн

— Хватит издеваться, пораженец!

— Как кому-нибудь приложат дубинкой, так он признается, будто хотел откусить яйца у пса. А повод, чтобы расстрелять евреев или невыгодных немцев — будет хорош любой.

Грюневальд вознес руки.

— Боже, да перестань же говорить такие вещи!

— Боишься, что тебя подслушивают, нацист? В твоем гитлеровском раю?

— Прекрати!

Кугер поднял трубку телефона, стоящего на столе. Он знал, что может позволить в отношении собственного приятеля. Несмотря на свои убеждения и врожденное послушание, Грюневальд был честным человеком.

— Алло, коммутатор? Прошу прощения, хотел спросить, есть ли в моем кабинете подслушка?

Грюневальд вырвал у него трубку.

— Прошу прощения. У коллеги, как всегда, только шутки в голове. Просто, мы хотели попросить еще два кофе и несколько бутербродов.

Кугер обнял его своей единственной рукой.

— Ба-бах, ба-бах, ба-бах, — сказал он.

— Чего?

— Вроде бы, именно так звучат бомбы.

— Заткнись! — Грюневальд впервые утратил над собой контроль. — Проклятый пораженец!

— Бум, ба-бах, бум. Тра-та-та-та.

— Бум, ба-бах, бум! Страшно было, ужас! — рассказывал проводник Мищуку и Васяку. — Нам приказали строить аэродром на Грюнвальдской площади. И тут налетели американские бомбардировщики. Каждый спрятался, где только мог, даже в мышиной норе.

— И что? — спросил Васяк.

— Господи Иисусе… Начали валить. Это было такое «бум, бум, ба-бах». Но перед тем, вырывало воронку. Я видел, как людей рвало, как у них кровь текла из ушей, как их разрывало. А потом сделалось еще веселее. Прилетели русские. Тяжелых бомбардировщиков у них не было, так что завели концерт: «тра-та-та-та». Стреляли во всех из пулеметов, потому что это были легкие штурмовые самолеты.

Их перебил Борович. Он вел себя, словно лунатик. Неожиданно встал, а потом как будто раздумал. Уселся окостенело на мешках с песком, положил руки на пулемете Кольского. Глянул вверх.

— Мы подготовили огневую позицию, но стрелять нам не позволили. Тогда я залез на пушку, чтобы увидеть предполье. У них было около двух сотен орудий. Через подзорную трубу я видел их командира, который саблей указывал направления атаки. Те сделали боевой разворот…

— Что это была за битва? — заинтересовался Васяк. — Где?

Проводник только за голову схватился.

— Вот же неучи. Он же вам Мицкевича рассказывает, но так, чтобы вы поняли, в чем тут дело.

— Чего он нам рассказывает? — включился Мищук.

— Мицкевича! Это варшавская битва.

— В тридцать девятом? Или в двадцатом [34] ?

Проводник уселся на поручне балкона и только тряс головой. Борович положил ему руку на плечо.

— Спокойно, теперь нами будут править рабочие и крестьяне. Интересно, и к чему это нас приведет?

— К нулю, — ответил проводник.

Он повернулся к Мищуку с Васяком.

— Оригинальный текст звучит так: «Нам стрелять не приказывали, я поднялся на пушку и глянул на поле бое; гремело двести орудий. И я видел их командующего: прибежал, мечом махнул, и словно птица, крылья войска своего свернул…» [35]

— Здорово, — сказал Васяк. — А когда была эта резня?

— Давно, очень давно. — Проводник только махнул рукой и разочарованно устроился в углу балкона.

— Наши выиграли?

— Не до конца. Ордон, командующий, взорвал свой редут. Похоронив своих и чужих.

— Ух ты! — Васяк был явно увлечен. — Так это был свой парень. Умный. Не хотел, чтобы его люди отправились в Сибирь, в гулаг.

Его перебил Мищук:

— А мы отправились, как последние тумаки.

— Ой, перестань. Мы, простые крестьяне. Мы же не знали, что оно такое минус сорок. А Ордон был парень ловкий. Откуда-то все это знал, вот и взорвал себя. Вот же, блин, повезло, зараза!

— Видимо, в газете вычитал.

Тут снова вмешался Борович.

— Хватит, Панове. Мицкевича я привел для того, чтобы обратить ваше внимание на магию чисел. — Он глянул на обоих милиционеров. — «А имя его: сорок и четыре».

Мищук прямо присел.

— Езус-Мария! Его звали Сорок Четыре Мицкевич? Это стольких их мать родила? Невозможно.

Борович поник.

— Звали его Адамом. Только я не это имею в виду. А магию чисел. Сорок четыре. — Он глянул на Васяка, который носил часы. — Который час?

— Тринадцать минут второго.

— То есть: тринадцать — тринадцать, правда?

— Ну да.

Бывший полицейский задумался.

— Давайте попробуем повести это следствие не по-крестьянски, не по-пролетарски, но в соответствии с уставом довоенной полиции, которая, возможно, с романтической поэзией мало чего имела общего, но, по крайней мере, знала о ее существовании. И без партийных предубеждений. О-Кей?

— Чего?

— Спрашиваю, согласны?

— Ага. Только мы такие религиозные партийцы, что аж страх. — Васяк едва держался на ногах, потому что трофейный спирт таки в голову бил хорошенько.

Сташевский продолжал доставать писателя по телефону.

— И что было в твоем романе дальше?

— Ну, ты же читал.

— Да. Но мне хотелось бы знать, где ты нашел источники.

— В полицейском управлении, в городском архиве, в библиотеке университета и библиотеке политехнического.

Вздох.

— Так это в универах такую муть хранят?

— Боже! Парень, я же тебе и объясняю! — По-видимому, Анджей принял чего-то в избытке, поскольку голос хрипел. — Вот входишь ты в библиотеку, и что видишь?

— Ну, что я вижу, — теперь уже Сташевский не высказывал уверенности. — А что я должен видеть?

— Ты, наверняка, видишь целую стену книг.

Сташевский тут же согласился.

— Точно. Все стены заставлены томами.

— А знаешь, что вижу я?

— Что?

— Двух очаровательных девочек-библиотекарш. Которым их работа полностью уже осточертела. — Анджей сменил тон. — А знаешь, что видят они?

Сташевский испытывал все больший интерес.

— И что?

— Они видят приятного типа, который глядит им прямо в глаза, который обращается к ним бархатным баритоном, который принесет с собой шоколадки и который, что самое главное, выслушает их бредни на тему жизни, которые они обязательно должны высказать.