Чтение онлайн

— Никак нет, товарищ полковник, нашелся старый товарищ — Соловец. Помните того морячка, что пристал к нам в Бресте? Жизнь мне тогда спас — немца подсвечником завалил…

И радостно поблескивая глазами, Чибисов рассказал, как около месяца назад шел вдоль строя очередной маршевой роты (по давно заведенной традиции разведчики первыми отбирали себе бойцов) и вдруг с криком: «Товарищ капитан!» к нему выскочил маленький, до боли знакомый лопоухий солдатик — только бы бескозырку вместо пилотки да усы сбрить.

— Соловец? Морячок, говоришь… Ах да, что-то припоминаю. И как он? — сощурился Андреев.

— Был в плену, партизанил… После ранения направлен к нам на Второй Украинский. Сразу же взял его к себе.

— А парень-то надежный? В плену, говоришь, был?

— Обижаете, товарищ полковник. Он свою вину кровью смыл, в штрафной роте, — Чибисов так и подскочил на стуле. — Да и вообще, я этим троим как самому себе!..

— Ну не горячись, не горячись. Тебе — верю! Квартет, так квартет. Сроку вам — две недели. На подготовку — пять дней. Больше, пойми, не могу. Времени и так в обрез. Горного инструктора вам тоже пришлю. Так что действуй, капитан.

Чибисов козырнул и направился к выходу.

— И вот еще что… — уже на пороге остановил его Андреев. — Ты там особенно не геройствуй. Ваша задача — обнаружить аэродром и сообщить его координаты. И все. А дальше уже наши бомберы поработают.

Про геройство Андреев говорил не случайно. В декабре сорок третьего разведгруппа капитана Чибисова захватила в плен группу немцев. У одного из захваченных нашли альбом с фотографиями. Таких альбомов разведчики повидали за свой фронтовой век немало: счастливые фрау на залитых солнцем лужайках; улыбчивые немецкие солдаты на фоне какой-нибудь европейской достопримечательности; первые дни вторжения с трупами красноармейцев, разбитой техникой и оборванными детьми с немецкими шоколадками в руках; первая зима и похороны погибших товарищей — бесстрастная фиксация страшного исходящего кровью времени. Но один из снимков — на нем была запечатлена группа пленных советских женщин, — внезапно привлек внимание бегло просматривающего альбом Чибисова. Всегда спокойный и выдержанный, он вдруг затрясся нервной дрожью, неожиданно для всех подскочил и мертвой хваткой вцепился в хозяина фотографий.

— Откуда у тебя это фото?! Откуда? — закричал капитан и так рванул немца за воротник тоненькой долгополой шинельки, что полетели прочь с мясом выдранные пуговицы, но офицер только хрипел и полуобморочно закатывал глаза — он был ранен в плечо и едва что-либо соображал от боли и страха. Разведчики едва оттащили своего командира…

Потом, на допросе немец сказал, что снимок сделан в первый день войны в Брестской крепости, и что на нем — жены комсостава и медсестры. Немцы, штурмуя казармы, пытались использовать их в качестве живого щита, а потом расстреляли. Всех.

— Но я не расстреливал, я только фотографировал, — добавил он испуганно, видя, как наливаются кровью глаза русского капитана.

После этого случая Чибисов, словно нарочно ища смерти, стал возглавлять самые рискованные рейды. Не раз он и его товарищи были на волосок от гибели, но удача пока сопутствовала им.

В ночь перед вылетом Брестскому приснилась мельница: огромная, потемневшая от времени, с посеченными осколками крыльями, что беззвучно крутились на фоне черного грозового неба на высоком холме. И так был страшен вид этой мельницы, что Дима невольно закричал и с этим криком вырвался из мучившего его кошмара. Такой сон, по солдатскому поверью, означал лишь одно — скорую смерть. Растревоженный этой мыслью, он уже не мог заснуть и до самого подъема немигающим взглядом смотрел перед собой в сопящую, дышащую на разные лады темноту.

А спящему рядом Соловцу в этот самый момент снился командир их штрафной роты, капитан Гребенюк. Снился таким, каким он был в свои последние минуты, накануне атаки на очередную, спрятанную за сухим порядковым номером высоту. «Искупить кровью, кровью!» — рвал морозный ветер его обращенные к угрюмо застывшему строю штрафников слова. И, повинуясь командирской воле, рота пошла на захлебывающиеся свинцовой злобой пулеметы, усыпая телами белое неохватное поле, и мягкий снежок падал на остывающие губы, на набухающие красным шинельки. Где-то там навсегда остался лежать прижавшийся простреленной грудью к земле и капитан Гребенюк. А тяжелораненого, кровью искупившего немецкий плен Соловца вынесли выжившие в той захлебнувшейся атаке. Так началась его очередная госпитальная одиссея, пока наконец, залатанный и подлеченный, не оказался он под жарким прикарпатским солнцем.

А Крутицыну с Чибисовым ничего не снилось — они просто провалились, как в полынью, в сон без сновидений.

А еще через два часа с прифронтового аэродрома в районе городка Пашкани поднялся в небо и взял курс на Карпаты транспортный самолет Ли-2. Через двадцать минут полета в его дрожащее чрево, где ожидала выброски разведгруппа Чибисова, выглянул один из пилотов и со словами «пора, братцы» распахнул дверь в полную мрака и седых, изодранных самолетными крыльями облаков бездну.

И понеслись к земле, как в пропасть, четыре трепещущие души…

Все произошедшее с ним Костя мог охарактеризовать лишь одним словом — нелепость.

Ему не повезло с самого начала, когда он вместе со своим парашютом, рацией и автоматом опустился чуть ли не под колеса немецкого грузовика, что в этот ночной час, натужно урча и высвечивая на поворотах то поросшие мхом скалы, то пологий, почти безлесый склон, тащился по горной дороге. Увидев в ночном мраке причудливой тенью промелькнувшего над ними парашютиста, сидящие в кузове солдаты вначале оторопели от неожиданности, а потом забарабанили по кабине водителя, требуя немедленной остановки, да и последний уже сам во всю давил на тормоза. А еще через минуту двадцать здоровенных засидевшихся в кузове парней уже мчались в сторону падения русского диверсанта, да так быстро, что времени у Соловца хватило только на то, чтобы перерезать стропы своего парашюта и сигануть в ближайшие кусты, надеясь на темноту и на своенравную, переменчивую птицу под названием удача.

И он бежал сквозь холодную карпатскую ночь, не обращая внимания ни на боль от бьющей по спине тяжелой глыбы переносной радиостанции, ни на хлесткие ветки, и в голове прыгало одно лишь слово — подвел. И это в самом начале рейда!

Соловец должен был стать голосом группы, ее золотой сердцевиной, капсулем — ведь именно от него зависела жизнь волшебной запертой в коробку радиостанции птички, чьей песни за много километров отсюда с нетерпением ожидали в штабе дивизии молоденькие связистки. Ему даже представились глаза одной из них: зеленые, строгие, под русой, не по уставу спадающей из-под пилотки челкой. Соловец пару раз столкнулся с девушкой около узла связи и с той поры не мог забыть ее внимательного, несколько удивленного, — мол, встречаются же на войне такие низкорослые солдаты, — взгляда.

— Смотри, Костя, второй раз прыгаешь. Еще убьешься или ноги переломаешь с непривычки, тем более что прыжок-то ночной. Быть может, стоит тебе отказаться. Я и ребята тебя поймем, — говорил ему перед вылетом Чибисов. Но морячок так умоляюще глядел на командира, так клялся, что не подведет, что капитан сдался, хотя и рисковал сильно. Случись что с радистом и рацией, и вся операция полетела бы к чертям собачьим. И полетела!

Но вначале, зажмурившись, с отчаянным криком: «Полундра!» полетел вслед за товарищами в непроглядную совершеннейшую ночь утяжеленный радиостанцией Соловец…

Досчитав, как учили, до трех, дернул за кольцо и после этого падал камнем еще целую вечность. Сердце, как пойманный в силки воробушек, отчаянно билось в стянутой лямками и ремнями груди, пока морячка вдруг не рвануло резко вверх — и падение прекратилось: он словно парил во мраке, невидимый и легкий как пушинка одуванчика.

И тишина, потрясающая тишина стояла теперь вокруг, лишь чуть поскрипывали стропы парашюта. Для привыкшего к постоянной канонаде уха тишина показалась просто оглушающей, звенящей. И это ощущение полета! Морячка словно выдернули из времени и из войны, и ничего больше не было — только он, ночь и шелковый, едва угадывающийся купол над головой.