Чтение онлайн

– Как по-вашему, что значит «сли-ишком молодо-ой»? – мечтательно протянула Джуд.

– Слишком молодой, чтобы быть твоим законным сыном, – определила Шез, как часть правительственного постановления: подразумевается, что всё зависит от того, сколько тебе лет.

Тут телефон зазвонил снова – мама.

– О, привет, дорогая! Знаешь что? Твой друг Том, знаешь, тот, гомо, – в общем, он приведет поэта читать стихи в клуб «Лайфбоут»! Он будет нам читать романтические стихи, как лорд Байрон! Правда, здорово?

– Э-э-э… да-а?.. – забормотала я.

– Вообще-то, ничего особенного! – беззаботно фыркнула мама. – К нам часто приходят авторы.

– Правда? Например?

– О, много авторов, дорогая. Пенни очень близко дружит с Салманом Рушди. Ладно, ты ведь придёшь, дорогая?

– Когда?

– В следующую пятницу. Мы с Юной приготовим горячие закуски и цыплёнка кусочками. Меня вдруг пронзил страх.

– А адмирал и Элейн придут?

– Фрр! Мужчины не допускаются, глупышка. Элейн придёт, а они подъедут позже.

– Но Том с Джеромом придут.

– Так ведь они не мужчины, дорогая.

– А ты уверена, что стихи Джерома не…

– Не понимаю, Бриджит, что ты хочешь этим сказать. Мы не вчера родились, знаешь ли. А в литературе главное – свобода выражения. О, и попозже, думаю, приедет Марк. Он сейчас занимается завещанием Малколма – ведь никогда не знаешь…

1 августа, пятница

129 фунтов (полный провал бикини-диеты); сигарет – 19 (в помощь диете); калорий – 625 (наверняка ещё не поздно).

18.30. Грр, грр, завтра уезжаю в Таиланд, ничего не упаковано; не сообразила, что «следующая пятница» в клубе – это, чёрт возьми, сегодня. Совершенно не хочу ехать аж в Графтон Андервуд. Сегодня тёплый, влажный вечер, и Джуд с Шеззер идут на чудесную вечеринку в «Ривер кафе». Хотя ясно, что надо поддержать маму, любовные отношения Тома, искусство и т.д. Уважение к другим – это уважение к себе. И неважно, что завтра сяду в самолёт уставшей, – ведь лечу в отпуск. Уверена, что приготовления к путешествию не займут много времени, – нужен минимальный гардероб (всего лишь пара купальников и саронг!). И потом, упаковка чемоданов всегда занимает всё оставшееся время, так что лучшее его использовать, сделав оч. коротким. Да, вот видите. Итак, я всё успею.

Полночь. Только что вернулась. Приехала туда оч. поздно из-за типичного для наших шоссе бедствия с дорожными знаками (если сегодня война, наверняка лучше запутать немцев, оставив знаки на месте). Меня встретила мама, в странном бордовом бархатном кафтане, который демонстрировал её попытку выглядеть «литературно».

– Ну как Салман? – поинтересовалась я, когда она отчитала меня за опоздание.

– О, мы решили лучше приготовить цыплёнка! – надменно ответила мама, проводя меня через двери с волнистыми стеклами в гостиную.

Первое, что мне бросилось в глаза, – крикливый новый «фамильный крест» над фальшивым каменным камином. На нём красовалась надпись: «Хакуна матата!»

– Тсс! – шикнула Юна, с восторженным видом приложив к губам палец.

Претенциозный Джером, с проколотыми сосками, сильно выпиравшими из-под чёрного, мокрого на вид жилета, стоял на фоне коллекции гранёных блюд и воинственно декламировал.

– «Смотрю на его твёрдые, сильные, грубые бедра. Смотрю, хочу, хватаю…».

А вокруг него, в обеденных креслах в стиле Регентства, полукругом расположились перепуганные дамы, в костюмах-двойках, из клуба «Лайфбоут». Мама Марка Дарси – Элейн старательно сохраняла на лице выражение сдержанного удовольствия.

– «Хочу-у, – завывал Джером, – хватаю его сильные, волосатые бёдра! Я должен иметь! Поднимаю и взваливаю…».

– Ну что ж, абсолютно потрясающе! – воскликнула мама, поднявшись с кресла. – Кто-нибудь хочет закусить?

Поразительно: общество леди из среднего класса умудряется всё вокруг приспособить к себе, превращая сложность и хаос мира в милый, спокойный ручеек, – так уборщица туалета делает там всё розовым.

– О, обожаю устное и письменное слово! Оно дарит мне такое чувство свободы! – восторженно объясняла Юна Элейн.

Пенни Хазбендз-Босворт и Мейвис Эндерби тем временем плясали вокруг Претенциозного Джерома, как будто это Т. – С. Элиот.

– Но я не закончил, – хныкал Джером. – Я хотел ещё прочитать «Размышления» и «Пустые мужские дыры».

И тут раздался хохот.

– «Когда среди раздоров и сомнений

У всех исчезла почва из-под ног,

А ты, под градом обвинений,

Единственный в себя поверить смог…».

Это явились папа и адмирал Дарси, оба в паралитическом состоянии. О боже, в последнее время, каждый раз как вижу папу, он совершенно пьян – в странной отцовско-дочерней обратной зависимости.

– «Когда сумел ты терпеливо ждать, на злобу злобой низкой не ответил…» – громогласно подхватил адмирал Дарси, влезши на кресло и вызвав волнение в рядах собравшихся дам.

– «Когда все лгали, не посмел солгать и восхвалять себя за добродетель…», – добавил папа, почти со слезами на глазах, и опёрся на адмирала, чтобы не упасть.

Пьяный дуэт процитировал до конца стихотворение Редьярда Киплинга «Когда…», подражая при этом сэру Лоуренсу Оливье и Джону Гилгуду, к ярости мамы и Претенциозного Джерома, который немедленно принялся закатывать истерику, с шипением и свистом.

– Как обычно, как обычно, всё как обычно… – тихонько повторяла мама.

А адмирал Дарси, стоя на коленях и ударяя себя кулаком в грудь, между тем растягивал:

– «Когда обман и происки плутов

Невозмутимо ты переносил…»

– Это регрессивное, колониалистское стихоплётство! – прошипел Джером.

– «Когда удача выпала тебе

И ты, решая выигрышем рискнуть…».

– Нет, эти чёртовы рифмы! – снова простонал Джером.

– Джером, в моём доме это слово запрещено, – зашептала в ответ мама.

– «…Всё проиграл, но не пенял судьбе,

А тотчас же пустился в новый путь;

Когда, казалось, страсти нет в душе,

И сердце заболевшее замрёт…»

– С этими словами папа обмяк и растянулся на пушистом ковре, изображая покойника.

– Зачем тогда вы меня пригласили? – Джером присоединил к шипению свист.

– «…И загореться нечему уже…» – заревел адмирал.

– «…Лишь воля твоя крикнула… – прорычал папа с ковра, а затем поднялся на колени и воздел руки к небу, – „Вперёд!“.