Чтение онлайн

По Темзе, закрывая далекий берег Сити, величаво проходил мимо башен Тауэрского моста белоснежный «красивый мужчина» — гигант-лесовоз «Мезеньлес» с надстройками и широкой трубой, вынесенными на корму.

Матросы за соседним столиком стали махать кепками. «Рашн, рашн!» — кричали они и приветливо улыбались нам. «Мезеньлес», медленно разворачиваясь по изгибам реки, ушел в отдаленный дым, к родным нашим северным берегам.

Потом мы бродили по ярко-зеленым, будто весенним (несмотря на октябрь) паркам Гринвича. Голуби садились нам на руки и заглядывали в глаза, выпрашивая зерна. Работяги буксиры гнали перед собой легкую волну, и было слышно, как в старых домах корабельные часы отбивали мерные удары. Тишина прошлого стояла над знаменитым Гринвичем.

В Англии я видел много людей разных профессий и классов — от строительных рабочих, собиравших против наших окон в гостинице огромный дом, как собирают часы, до герцога Веллингтонского, и от доброго и скромного издателя Коллинса до милого одиннадцатилетнего мальчика-лифтера Роджерса. Я никак не мог привыкнуть к тому, что он вправду служит и отдает заработок матери.

Уезжая из Англии, я по просьбе радиокомпании Би-би-си сказал по радио несколько прощальных слов и упомянул о Роджерсе. Это вызвало большое оживление среди мальчиков-лифтеров и посыльных в районе Сент-Джеймс-стрит и Риджент-стрит, а Роджерс решил по этому случаю привести в порядок свои вихры и вымазал их целой банкой бриллиантина. Это нисколько не помогло, вихры по-прежнему стояли у Роджерса дыбом, но он был счастлив.

Нигде, как в Англии, я не видел такой выпуклой разницы между людьми разных классов. Это расслоение сразу же бросалось в глаза даже самому равнодушному человеку.

Прямой поезд «Лондон — Париж» отошел из Лондона с вокзала Виктория поздно вечером. В Дувре море хлестало в набережные. Вагоны вкатили на нижнюю палубу парохода-парома, закрепили цепями и канатами. Молодой полисмен сообщил, что нам повезло: только сегодня закончилась забастовка команд буксирных пароходов, а то мы бы просидели в Дувре неизвестно сколько дней. Беседуя с нами, полисмен поигрывал тонкими никелированными наручниками и все норовил показать на любом желающем пассажире, как они захлопываются. Но желающих для этого опыта не находилось.

Ночью вагон качало. В Ла-Манше бушевал шторм. Вагон испуганно лязгал, дергался, трещал, звенел буферами и, казалось, собирался вот-вот броситься за борт. А в борт упорно колотили холодные негостеприимные волны.

Среди ночи в каюту ко мне постучал стюард.

— Извините, сэр, — сказал он мне, — но вы рискуете проспать огни Ла-Манша и огни Дюнкерка.

Я понял, что это, должно быть, новая традиция, возникшая после мировой войны, — смотреть на огни Ла-Манша и Дюнкерка. На огни города, где произошла величайшая военная драма, где была окружена гитлеровцами и сброшена в море английская армия.

Ее удалось спасти. Все, что могло плавать, было брошено в Дюнкерк на спасение людей. Берега Ла-Манша были покрыты тысячными толпами, вылавливавшими из воды оглушенных и йолузадохшихся людей. Корабли подходили к мелким местам английского побережья, но не останавливались, а тотчас разворачивались и с ходу шли обратно в Дюнкерк за новыми отрядами людей. Солдаты сотнями прыгали с палуб в воду и добирались до берега по горло в воде. Им бросали канаты, круги, доски.

Я вышел на палубу и невольно отступил: из кромешного мрака, со стороны Европы, плыли навстречу нашему пароходу — ослепительные горы сверкающего хрусталя, тысячи бессонных пульсирующих огней. Навстречу плыл белый исполинский пожар, охвативший весь горизонт.

Это и были невиданные огни Дюнкерка и Ла-Манша, пылавшие, как неопалимая купина, в том месте, где сгорели от чудовищных бомбежек полки молодых англичан.

Вокруг меня на палубе молча стояли люди и неподвижно смотрели на эти огни — неугасимые огни над могилами тысяч неизвестных солдат.

Я оглянулся. Маяки Ла-Манша горели напряженно, пристально вглядываясь в туман, за которым, как за крепостной стеной, лежала Англия.

Ю. Александров

СОЛОВКИ

По дороге на Соловки мы прибыли на Поморский берег Белого моря. Поезд остановился на станции Сорока, откуда мы надеялись добраться до цели каким-нибудь рейсовым кораблем. Невдалеке от устья знаменитого канала, на изрезанном заливами берегу и на небольших островах, соединенных деревянными мостами, раскинулся городок Беломорск. Настоящим Поморским берегом издревле считается именно эта часть побережья — от Кеми до Онеги, а главным поморским городом всегда была Кемь. Севернее Кеми — Карельский берег. На юге — от Онеги до мыса Жижгина — Онежский, или Лямецкий, а от Жижгина к Архангельску тянется Летний берег. Это теперь, включая Онегу, часть Приморского района Архангельской области.

Исторически Соловки были сердцем Беломорья, и все эти «берега» с древними городками и селами имеют к ним прямое отношение. А поморами зовут не только живущих на Поморском берегу, но и всех обитателей Беломорского побережья.

Шла середина июля, но море и небо были пасмурные. От беспокойной серой воды тянуло холодком и запахом водорослей. На скалистом берегу ютились приземистые колченогие березки да корявые сосенки. Камни да болото с ядовитыми цветами белокрыльника. А мы-то думали, что это растение южное!.. Кочки, мхи, лишайники, кое-где песок, и, куда ни погляди, все скалы, скалы.

Хозяйка дома, где мы остановились, посадила сад — вишенки, полдесятка яблонь-двухлеток, рябину… Года три деревца ветвились и тянулись к небу. Но вдруг засохли одно за другим. Пришлось посадить сад заново. А на четвертый год все деревья погибли опять. Кусты — те ничего, прижились. Решили тогда копнуть поглубже, и стало ясно — скала! Подо всем участком — гранитная громада.

Многое казалось нам необычным. Даже в шоферской кабине попутного грузовика висела большая, высушенная и покрашенная суриком морская звезда. Необычным, сказать по правде, показалось и то, что шофер отказался взять плату за проезд. Но, как мы убедились в дальнейшем, бескорыстное радушие поморов, для нас несколько удивительное, там, на севере, попросту типично.

А еще было в новинку изобилие дерева, хорошего пиленого леса. На севере он идет широко. Заборы, мостки, тротуары, где надо и где не надо, — из первосортного теса. Где-нибудь в Крыму такому бы цены не было. А здесь и вправду нет — идет за бесценок. Да еще годами гуляют по беломорским волнам тысячи бревен, упущенные во время лесосплава.

Думая написать заметку для «Советской торговли», я поинтересовался продовольственным и прочим снабжением рыболовных сейнеров. Капитан порта оживился и принялся сердито рассказывать о том, как автомашины целыми днями разъезжают по городу за всякими мелочами. Снабжение не централизовано, и… Тут я сказал, что мне нужны больше положительные факты. Лицо его сразу как-то застыло, интерес ко мне моментально угас.

При попытке уехать, вернее уплыть на Соловки, мы сразу же поняли, что напрасно нарушили совет столетней давности, данный еще Озерецковским: идти на Соловки не с Поморского берега, а непременно из Архангельска. Впрочем, то же самое за неделю до путешествия советовал нам и писатель Ю. Казаков. За упрямство и легкомыслие вскоре пришлось поплатиться.

Но ведь мы плыли древними путями XVI века! Когда-то тысячи богомольцев из Великого Новгорода и потом из Петербурга тянулись массами как раз через Кемь и Сороку. А еще раньше поморы хаживали отсюда в Норвегию, а то и на легендарней Грумант (Шпицберген). В ту пору ходили на «мореходных лодьях» (нечто вроде трехмачтового галиона), вверяя себя всем превратностям ветров и течений. Особенно туго приходилось у выхода в океан. Еще в XII веке норманны, которые ходили в Гондвик (тогдашнее название Белого моря), жаловались на северную Сциллу и Харибду у входа в него. Но все же в 1834 году «архангельский крестьянин Пашин, как новый Васко де Гама, дерзнул на лодье своей обогнуть берега Норвегии но Северному океану и вернулся с трескою в Петербург».