Бриллиант
Шрифт:
Я все еще слышала, доносившиеся с террасы низкие голоса сочащийся всплеск жидкости в бокалах, и хотя я чувствовала себя виноватой и несчастной из-за того, что обманываю, я решила отправиться в свою комнату и в одиночестве прочитать письмо. Но сначала я вызвала дворецкого и сказала:
— Пожалуйста, сообщите джентльменам, что я очень устала после поездки и теперь пойду прилягу… скажите моему мужу, что мы увидимся с ним за завтраком.
Я должна была выйти и пожелать спокойной ночи лично и конечно, показать Чарльзу письмо. Но тогда как объяснить это дедушке? Это было слабым оправданием. Позже, лежа под теплыми одеялами, я снова и снова перечитывала слова Тилсбери и, прежде чем поместить фотографию своего сына на тумбочку рядом с блестящей новой колодой карт Таро, бросила на нее последний взгляд. Затем я провалилась в глубокий лишенный сновидений сон — первый за очень долгое время.
Нью-Йорк
Дорогая Алиса!
Если ты открыла этот пакет, тогда ты знаешь, что я прислал новости о твоем сыне в этот первый день его рождения. Ты увидишь по его фотографии, каким красивым ребенком он стал, как он весел, доволен и счастлив. Каждый день, когда я смотрю на его лицо, я вижу только его мать. Как мне жаль, что он не может видеть ее, а она смотреть на него.
Здесь, в Нью-Йорке, несмотря на все волнения и войну на юге, торговля и промышленность процветают. Я вложил капитал в новый «Центральный парк», который растет день ото дня на месте простых скал и болот и скоро станет конкурировать с самыми прекрасными садами Европы. Почти каждый день мы выезжаем на экипаже и гуляем по его тропам и лугам. Именно здесь Адам сделал свои первые шаги. Мое время заполнено подобными заботами и, конечно, другими делами, о которых ты знаешь достаточно хорошо — и всё еще не принимаешь их. Здесь во многих салонах устраиваются спиритические сеансы, в которых участвуют многие прославленные вещатели, прибывающие каждый день из Европы.
Только на прошлой неделе поступили сообщения о звучавшей духовной музыке в гостинице П. Т. Барнума, хотя я очень сомневаюсь, что это правда. Когда нет никаких разговоров, кроме как об этой войне и резне, это усугубляет истерию, массы ищут контакта с любимыми, обращаясь к мошенникам. Что еще более побуждает нас, подлинных вещателей, направлять все усилия на оправдание нашей науки. Я никогда не откажусь от этой цели.
Но у меня также есть и другое острое желание… и это ты… никогда не перестаю надеяться, что однажды ты присоединишься к нам, хотя выбор, как и прежде, остается только за тобой.
Что я могу сказать в ответ на твои возражения, чтобы уничтожить недоверие и ненависть? Да, я действительно не должен был использовать тебя теми способами, которые я применил. Я никогда не должен был красть твоего сына. Но теперь, потеряв Нэнси при таких ужасных обстоятельствах, часто вспоминая о ней, я никогда не брошу своего ребенка. И хотя ты можешь называть меня жестоким, лицемерно использовавшим Чарльза, я должен сказать тебе теперь… он не мой сын. Чарльз и Нэнси были только наполовину братом и сестрой; они не были близнецами. Нет никакого деликатного способа рассказать об этом, но дядя Чарльза — родной брат его матери — и есть его отец.
В детстве я жил близко к Дорвуду, и, когда мы встретились с Шарлоттой в первый раз, мы были всего лишь детьми, играли вместе, свободно бегали по лесистым местностям и землям.
Моей единственной ошибкой было то, что я полюбил до безумия свою подругу, и позже, помогая ей сбежать от ее брата, который всякий раз, когда возвращался со своих занятий или позднее, в отпуске из своего полка, бывал дома, обращал на нее свое преступное внимание. Но увы, то спасение прибыло слишком поздно. Шарлотта уже ждала ребенка, и он, столь ревнивый и властный, нашел место, где мы скрывались, и забрал ее. Он обещал отвезти ее и новорожденного сына в безопасное место. Но, как всегда, солгал.
Единственная вещь, которую он желал сохранить и уберечь от скандалов, это его репутация. Он был честолюбив, как ты видишь, у него имелись политические устремления, и он не должен был иметь сестру с незаконнорожденным ребенком, к тому же родившимся в результате инцеста. Он не мог запятнать свою репутацию. Но еще хуже для Шарлотты было то, что она снова ждала ребенка, и на сей раз ребенок был моим.
Ночью, когда Эдвард нашел нас, он заставил своих слуг избить меня, а сам забрал Шарлотту и Чарльза, и последнее, что я успел крикнуть ему вслед, что однажды вернусь и поквитаюсь с ним… Я поклялся, что отомщу человеку, неестественная похоть которого сделала мою любимую Шарлотту такой несчастной. Но, как ты знаешь, я стал слишком гордым и забывчивым. Я был эгоистичным. Слишком долго. К тому времени, когда я возвратился в Англию, Шарлотта умерла. Несмотря на все его обещания, Эдвард оставил ее совершенно одну. Она умерла в бедности, а ее детей, ее так называемых близнецов — забрали. Я часто задавался вопросом, почему она называла их так. Возможно, она хотела уменьшить позор, скрыть, что у нее двое незаконнорожденных, поскольку одна ошибка вешает ярлык шлюхи, но две… ее презирали бы и вдвойне унижали. Она была бы пригодна только для борделя. Может быть, Эдвард подталкивал ее ко лжи, надеясь, если ее падение когда-либо станет общеизвестно, пытался полностью свалить всю вину на меня, обеспечивая себе алиби? Я никогда не узнаю точно, поскольку, несмотря на все попытки вызвать ее «духа», мне это так и не удалось. Шарлотта и я были потеряны друг для друга с той самой первой ночи, когда Эдвард увез ее.
Но я действительно нашел ее детей после долгих месяцев поисков и бесчисленных ошибочных наблюдений, и, хотя я хотел найти только Нэнси и сразу узнал своего ребенка, было бы жестоко разделить их. Я допускаю, что прямо тогда и решил, что буду использовать Чарльза в собственных целях, чтобы он помог мне заполучить бриллиант, но я никогда не вредил ему, и разве теперь он не процветает! Хорошо, возможно, он мог бы не согласиться со мной теперь, продолжая считать меня бессердечным за то, что я использовал Нэнси как простую служанку, что выслал ее с Парк-стрит, в то время как он служил при королевском дворе. Но в то время она стала слишком влюбчивой и привязчивой, неестественным образом для дочери; и не в состоянии рассказать правду, пока вопрос с камнем не будет благополучно разрешен, я чувствовал, что будет лучше держать Нэнси на расстоянии. Ты видишь, что она никогда не могла узнать о том, что была моей дочерью, так, чтобы при этом я не рассказал об этом и ее брату. А он не должен был знать, так как я опасался, что тогда кража не состоится. Но я набрался терпения, так как знал, что скоро она будет жить со мной как моя дочь. Но, как все мы знаем, я ждал слишком долго. Кажется, что это мое проклятие.
Должен ли Чарльз узнать что-либо из этого, я оставляю на твое усмотрение; хотя я счастлив, что он продолжает ненавидеть меня, считая меня единственным виновником всех его бед… в конце концов, у него имеется достаточно причин, хотя он пока не знает жестокую правду.
Пусть живет в мире в Дорвуде, это является в конце концов его неотъемлемым правом. И хотя я не могу изменить его прошлое, да и не хочу, но я в состоянии по крайней мере помочь скрыть его. Я доказал, что более чем опытен в этом! В конце концов, он вырос, чтобы стать хорошим человеком. Он не должен отвечать за грехи своего отца. Мне только жаль, что я, возможно, не любил его… поэтому я так ревную к нему тебя.
Таким образом, правда теперь сказана… более чем достаточно времени прошло для всех нас, чтобы теперь узнать наши истинные пути. Я надеюсь, что ты приедешь сюда, в Америку, к Адаму и ко мне, примешь свою судьбу, но не в мире комнат и будуаров, потворствуя глупым расстроенным старухам. Те времена давно закончились. Мы можем многого достигнуть здесь вместе. Но, если я был неправ все время, и ты все еще настроена помешать мне, тогда я приму это как должное. Но прошу тебя, используй карты, которые я прислал, поскольку они не солгут и смогут даже убедить в том, в чем не способны простые слова этого письма.
И наконец — формальности. Ты найдешь в этом пакете имя и адрес адвоката в Челтене, которому даны указания по получении этого письма помочь деньгами и советами, в которых ты, возможно, нуждаешься, если решишься приехать в Нью-Йорк. Независимо от этого, он передаст тебе дела на Кларэмонт-роуд наряду со всеми доходами от состояния твоей матери, теперь переведенными на твое настоящее имя Уиллоуби, и независимо от того, что ты собираешься делать с этого момента, ты должна иметь финансовую независимость. С этого дня, Алиса, у тебя есть полная свобода, хотя я и прошу тебя воспользоваться ею разумно. Это письмо должно закончиться на том, с чего начиналось, — надеждой, что твой сын и его отец в скором времени увидят твое лицо.
До этого момента я остаюсь, всерьез надеясь и ожидая,
О, он, должно быть, думал, что очень умен! Соблазняя меня таким образом, умело играя моими чувствами. Но, конечно, он был прав и знал об этом все это время. Я поехала бы в Америку независимо от того, какое будущее могло ждать меня там, потому что Адам был теперь стрелкой моего компаса, манящей и притягивавшей меня, словно магнит. Какую пользу я могла извлечь из карт Таро? Я и так уже знала, что делать.
По крайней мере, он проявил немного доброты и благородства, не рассказав Чарльзу правду о его рождении.
Когда я проснулась следующим утром, дверь, соединявшая комнату Чарльза с моей, была широко распахнута. Я не сомневалась, что закрыла ее, но теперь он стоял рядом у моей кровати и держал в руке портрет Адама, хотя, к моему большому облегчению, письмо было нетронуто и, как прежде, лежало на тумбочке.
— О… Чарльз, — простонала я, поднимая голову с подушки, глядя сквозь слипнувшиеся веки. Я говорила почти нечленораздельно. — Я не хотела, чтобы ты увидел это прежде чем…
— …Прежде чем узнаю, что ты переписываешься с ним! — это утверждение было формальным и прозвучало холодно и обвинительно.
— Только это письмо, я клянусь тебе! Я нашла его вчера вечером и прочитала… перед сном.
— Поэтому ты не вышла, чтобы пожелать мне спокойной ночи? Почему ты не сказала мне?
— Как я могла? Ты был с дедушкой… но я сделала бы это сегодня. Мы поговорили бы обо всем…
— Что, нам есть о чем говорить? Хотя признаюсь, я удивлен тем, что ты не бросила все это сразу в огонь, единственное подходящее место для слов этого опытного лжеца.
— Но ты не можешь отказать мне в возможности услышать некоторые новости о моем сыне? Разве я могу прожить всю жизнь, притворяясь, что его не существует?
— О, он всегда существовал! — горько ответил Чарльз, бросая фотографию Адама на пол. — Все то время, что мы вместе, он всегда был здесь… даже когда мы не знали об этом, он скрывался там в твоей утробе, дожидаясь времени, чтобы появиться и разлучить нас! Но это не ребенок — это — его… — бросил он с презрением, — Тилсбери, мой так называемый отец, хотя я предпочитаю жить в невежестве, чем знать эту ужасную правду. Из-за всего, что он причинил нам, что отобрал у нас… этот человек коварно воспользовался нашими душами, это так, хотя мы и пытаемся об этом забыть!
Его голос стал низким и пронзительным, он подошел к окну, отодвинул занавески, открывая маленькое створчатое окно и глубоко вдыхая холодный утренний воздух. Я видела, что его челюсть сжата, а на бровях выступили блестящие капли пота. Там, где он руками держал толстые бархатные занавески, ткань дрожала. Пока он смотрел на туманный предрассветный сад, поглощенный кипящим тихим гневом, я ухватилась за то, что могло было стать единственным шансом, я должна была уничтожить жестокую правду, прежде чем она погубит его. Схватив письмо Тилсбери, я порвала тонкую бумагу на клочки и скомкала обрывки, также я взяла карты Таро и бросила все это — за исключением фотографии Адама — во все еще тлевшие угольки. Закрыв глаза, я молилась, чтобы все это загорелось, прежде чем Чарльз успеет повернуться, подойти и достать тлеющие клочки, а затем, вопреки запрету небес, попробует прочитать их. Но огонь оказался милостив ко мне и вспыхнул с новой силой. Тогда я открыла глаза, упав на колени в знак благодарности, и наблюдала, как пламя постепенно усиливается и растет, а его синие и золотые языки чувственно облизывают, пожирая, написанные слова, искажавшиеся и превращавшиеся в черный пепел. Слышалось, как они потрескивают и хрустят, жадное шипение огня, поглощавшего свою добычу… или это были только вздохи сожаления, слетевшие со змеиного языка их автора, поскольку я, казалось, уловила эхо голоса Тилсбери, предсказывавшего день, когда я приеду, желая его с новой силой, когда огонь, который он зажег так давно в моей спальне на Кларэмонт-роуд наконец станет непреодолимым. С трудом сглотнув, все еще борясь с этими воспоминаниями, я позвала Чарльза и, указав на пламя, солгала:
— Посмотри. Теперь все сожжено. Его слова больше ничего не значат!
Пока он медленно отворачивался от окна, я умоляла:
— Уйди с холода, Чарльз. Пожалуйста… подойди ко мне.
И, беря его за руку, я привлекла его на все еще теплую кровать, где баюкала его голову в своих руках, гладя его волосы и лицо, ища его губы и прося прощения, но вместо того, чтобы так же ответить тем же, он только произнес:
— Даже зная, как он запятнал тебя, украл твою невинность — я мог бы забыть об этом… я так и сделал и знаю, что мы были бы счастливы вместе. Но теперь Адам всегда будет стоять между нами, и как я могу справиться с этим? Слишком часто много демонов из прошлого навещают меня. У меня больше нет сил бороться.
— Что я наделала? — в раскаянии вздохнула я. — Если бы мы никогда не встретились, ты все еще был бы счастлив, приобрел бы благосостояние, нашел бы своего дедушку, и… пусть Бог простит мне… твоя сестра по-прежнему была бы жива. Я причинила тебе столько боли, как будто ты не испытал ее уже достаточно, ты хороший, слишком хороший для меня. Ты заслуживаешь кого-то лучшего. И однажды ты встретишь такого человека.
Вздохнув в знак грустного согласия, он мягко положил мне на грудь голову. Я почувствовала его слезы, их влагу на своей коже и, поцеловав мягкие завитки на его затылке, прошептала:
— Я должна оставить тебя, Чарльз. Это единственный способ, чтобы ты стал свободным… кощунства уже и так достаточно. Мы не можем прожить всю жизнь во лжи. Он разлучил нас; как он всегда того хотел, и все, что ему теперь нужно, — ждать, зная, что его разрушительное семя разъедает наши ядра, наполняя наши сердца горьким сожалением и осознанием, что однажды они совсем опустошатся.
Он взглянул на меня и, помолчав, сказал:
— Была и другая ложь, другая тайна, которую я не желаю дольше хранить. Когда ты встретишь его снова, что, как я теперь понимаю, случится, я прошу, чтобы ты передала ему одно сообщение. Передай ему от меня, что его возлюбленный Кохинор все еще лежит в лондонской Башне. Я поменял эти два бриллианта перед возвращением в замок, и тот, который он так гордо предъявил Дулипу, все это время был обыкновенной фальшивкой. — Он фыркнул и издал короткий смешок: — Но какое теперь это имеет значение? Этот кусок глыбы был только символом чего-то мертвого, чего-то навсегда позабытого. Прошлое нельзя вернуть, независимо от того, что говорят пророчества. Я предполагаю, что это сделало Дулипа счастливым и придало его жизни некий смысл, хотя, как ты понимаешь, совершенно бесплотный. Но я не так глуп, как они полагали. Почему я должен был так рисковать? Что, если бы меня поймали? Моя свобода, моя жизнь были бы потеряны, но не их. Я уверен, что у них имелось хорошее алиби на случай, если бы такая необходимость возникла… я абсолютно уверен, что уязвим был только я. И, в конце концов, я был больше верен самому себе… моей королеве… чем моему хозяину, Грэгори Тилсбери. Так что просто скажи ему это от меня… и мне жаль, что я не смогу увидеть выражение его лица, когда ты это сделаешь! Скажи ему, что он не единственный, кто столь искусен в обмане… Скажи ему: «Какой отец, такой и сын».
Закрыв глаза, я пообещала ему это. Мы лежали рядом, наши пальцы переплелись, и мы уже начали медленно и долго прощаться. Он был моим самым дорогим, самым милым другом, но мои чувства к Чарльзу стали больше похожи на сестринские. И, возможно, так было с самого начала, с того первого момента, когда я увидела его, стоявшего на кладбище под моим окном, уверенная, что он принял меня за Нэнси. Возможно, это было предначертано судьбой заменить ее.
Без Адама наша жизнь слишком изменилась, но что сделано, то сделано, и теперь пришло время прекратить борьбу, признать, что игра закончена.