Чтение онлайн

Он выскочил из своего укрытия и бросился к ногам матери:

– Мамочка, родненькая, любимая, – сын обхватил ее колени, поливая их горючими слезами, – не отдавай меня в лицей. Клянусь, я стану хорошо себя вести. Пусть папенька пригласит новых учителей. Они не будут на меня жаловаться, обещаю.

Светлые глаза женщины наполнились слезами, и она обратилась к мужу, спокойно смотревшему на эту сцену:

– Герасим, может быть…

Отставной поручик тряхнул головой, как раздраженная полковая лошадь, и так же фыркнул:

– Вы, молодой человек, насколько я помню, не в первый раз обещаете хорошо себя вести, но слово свое не держите. А я, в отличие от вас, держу. Лицей сделает из вас человека. В противном случае нашу семью ждет позор, и я этого не допущу.

Коля отпустил колени матери и повалился на мягкий персидский ковер, забившись в истерике.

Фанни Михайловна, с пылавшими щеками, хотела кинуться к нему, но Герасим Сергеевич схватил ее за руку:

– Сидите, дорогая. Давайте подождем, когда ему надоест эта клоунада.

О, как Коля ненавидел тогда своего отца! Ненавидел в нем все: и лысоватую голову с остатками седых волос, и слезящиеся глаза болотного цвета, и глубокие морщины на пергаментном лице….

Он заорал еще больше, но отставной поручик, потянув жену за руку, вывел ее из гостиной, оставив мальчика одного.

Коля еще немного покричал и затих. Он поднялся и подошел к огромным древним часам, с каким-то остервенением отсчитывавшим секунды и сообщавшим о каждом новом часе оглушительным боем, от которого дрожал весь дом.

– Я убегу, – твердо заявил он часам – они казались ему сообщником родителей – круглолицым человеком, равнодушно взиравшим на его беды. – Ей-богу, убегу.

Через три дня отец вез его в лицей Каткова, самое элитное учебное заведение в Москве.

Лицей располагался на Большой Дмитровке – этакое внушительное здание в стиле модерн – и назывался Императорским лицеем памяти Цесаревича Николая Александровича. О его основателе, Михаиле Никифоровиче Каткове, в обществе ходили разные слухи. Его публицистические статьи будоражили, вызывали полярные оценки. Вот почему одна часть общества величала его борцом за русскую правду, русским просветителем, а другая нарекла менее торжественно, даже оскорбительно – будочником русской прессы и жрецом мракобесия.

Назвать свое детище в честь рано умершего цесаревича Николая, наследника Александра II, тоже придумал Катков. Он хотел, чтобы лицей обрел такую же славу, как Царскосельский, в котором учился великий поэт Александр Сергеевич Пушкин.

Именно поэтому Михаил Никифорович настоял, чтобы это учебное заведение распахивало двери только перед отпрысками дворянских семей, впрочем, не отказывая и детишкам богатых купцов и священников.

Основатель был непреклонен и в отношении религии – сюда принимали только христиан, и никого больше. Катков определил строгую стратегию деятельности лицея – воспитание подопечных в духе Самодержавия, Государственности, Церкви.

Когда Герасим Сергеевич, торжественно ведя сына за руку, оказался в атмосфере классицизма, которой, казалось, здесь было пропитано все – даже пуговицы на сюртуке швейцара, он почувствовал благоговение и радость – сын в надежных руках.

Классным наставником Коли оказался высокий молодой человек с узким, некрасивым, очень серьезным лицом (оно внушало доверие Савину-старшему), в очках с тонкой оправой, приветствовавший нового воспитанника с кислой улыбкой.

– Ну что, мсье Савин, – он еле выдавил из себя улыбку, – позвольте поздравить вас с поступлением в наше учебное заведение. Надеюсь, вы слышали, что наши ученики прилежно занимаются и хорошо себя ведут. Наш лицей известен всей России, и учиться в нем – большая честь. Вот почему мы не терпим шалости и непослушания.

Под его пристальным взглядом, который будто прошивал насквозь, Коля опустил голову.

Он сразу невзлюбил своего ментора, почувствовав, что не понравился ему. Неужели этот долговязый журавль прочитал его мысли?

– Меня зовут Александр Илларионович Юшкевич, – представился классный наставник. – Пройдемте, я покажу вам вашу комнату.

Коля бросил на отца отчаянный взгляд, но Герасим Сергеевич, потрепав сына по плечу, заторопился уходить.

Мальчику казалось, что с уходом отца уходит и его свобода.

– Пойдемте, – повторил Юшкевич и скорее потащил, чем повел нового воспитанника. – Думаю, вам не терпится увидеть свои хоромы.

В его твердом голосе не слышалось иронии, и это было странно, потому что Николая поселили в маленькой комнатке, с железной кроватью, с комодом и бюро.

Позже Коля узнал, что такие комнатушки у всех лицеистов.

Савин тут же хотел плюхнуться на серое, похожее на казарменное, тонкое одеяло, но наставник остановил его:

– Скоро обед, молодой человек. Пока рекомендую ознакомиться с расписанием. – Он улыбнулся, даже не улыбнулся – просто растянул губы. – Наши воспитанники встают очень рано, в шесть часов.

– В шесть? – Коля дернулся, как китайский болванчик. Он, баловень матери, обожал поваляться в постели. – В шесть часов? Но это невозможно.

На бледном лице Александра Илларионовича не дрогнул ни один мускул.

– Подъем в шесть, – еще раз сказал он и повернулся к двери, небрежно бросив через плечо: – За вами придет гувернер.

Ментор удивительно бесшумно закрыл за собой дверь, как бесплотная тень, и Николай почти упал на кровать, звякнувшую под тяжестью его тела.

В шесть часов! Подумать только! Летом – еще куда ни шло, но осенью и зимой… Вставать так рано, когда за окном кромешная тьма. Господи, за что родители так наказали его? Почему не дали шанса?

Он обхватил руками голову, дернув себя за пшеничную прядь, и непременно заплакал бы, хотя считал, что плачут только девчонки, если бы гувернер Алексей, высоким большим лбом и круглым лицом напоминавший Ломоносова, не постучал в комнату:

– На обед!