Чтение онлайн

Сарапул трясло и колотило, как телегу на ухабах. В уютных городских кварталах лопался огонь; взлетали доски, стёкла, кирпичи и срубленные ветви деревьев; падали заборы; по улицам метались люди и собаки; арки ворот и выбитых окон будто вопили от ужаса. Война, которая издалека выглядела противоборством идей и общественных сил, вблизи была хаосом тупых и беспощадных ударов, ломающих, калечащих и уродующих то, что не имело никакого отношения к идеям и общественным силам, точно бушевал вусмерть пьяный великан, который забыл, из-за чего напился.

Ровная колонна флотилии распалась. Гражданские суда спешили уйти вперёд, за Старцеву гору, а бронепароходы сбрасывали скорость, пропуская самых медлительных. «Данилиха» и «Суффолк», плавбатареи, еле ползли за своими буксирами, неумолчно громыхая орудиями. «Кент», развернувшийся на Покровскую площадь форштевнем, получил снаряд в борт и задымил; на выручку британцам ринулся «Губительный», его матросы кинули на «Кент» швартовы. Хуже всего дела обстояли у «Статного»: он горел, погружаясь в воду кормой. Два бронепарохода из первого дивизиона — «Стерегущий» и «Страшный» — по широкой дуге вернулись к товарищу и снимали команду. Фонтаны разрывов плясали между кораблями как сумасшедшие.

«Ревель» — транспорт адмирала Старка — вдруг двинулся со стрежня к берегу, к пристаням, с которых отстреливались отступившие солдаты. На крыше парохода появились морские стрелки с пулемётами, они секли очередями по городским спускам, где мелькали красноармейцы. «Ревель» грубо привалился к дебаркадеру пароходства «Былина». Моряки соскочили на галерею, солдаты зачем-то принялись рубить якорные тросы пристани. Толчок — и «Ревель», надсаживая машину, потащил с собой сразу весь дебаркадер, переполненный людьми. С огромным грузом, пришвартованным к борту, изрыгая чёрный дым, судно адмирала тяжко попёрло обратно на фарватер.

Оставив «Статный», затонувший у Девятовской мельницы, флотилия прорвалась мимо Сарапула. Ошеломление битвы потихоньку отпускало, на кораблях зазвенели рынды — отбой тревоги, и вдруг стали слышны крики чаек и плеск волн под форштевнями. Горецкий и Федосьев вышли на мостик.

— Разреши? — Горецкий взял у Петьки бинокль.

О своей цели он не забывал ни на миг.

— А где «Лёвшино»?..

Пароходы рассыпались по всему створу — буксиры, баржи, пассажирские суда, канонерки, катера… Но «Лёвшина» среди них не было.

— Видно, удрал вперёд, — сделал вывод Федосьев. — А кого ему тут ждать?

Роман побледнел.

— Да ладно тебе, Ромка, — примирительно сказал Федосьев. — Куда судно с реки денется? Заберёшь свой груз уже в Перми. Поди, заныкать не успеют…

Роман не потерял самообладания — но Федосьев должен был увидеть, что друга понесло во все тяжкие.

— Ты дурак, Петька?! — рявкнул Роман. — Думаешь, меня как мальчишку с «Лёвшина» шуганули?! Да у них и оружия-то нет! У них Катя в заложницах, понял?! Потому я и рвусь за ними, как бешеная собака!

Лицо у Федосьева стало простым-простым, совсем крестьянским.

— Катя? — глупо повторил он.

Роман, конечно, видел в доме Якутовых, что Петька наивно восхищён Катей — как женой друга, конечно, по-честному.

— Да! Катя! И чёрт знает, что они с ней сделают, когда спрячут груз!

Роман стукнул кулаком в стальную стену рубки и отвернулся — не знал, какое выражение должно быть у человека, потерявшего веру в судьбу.

Федосьев молчал, сопел, топтался за спиной у Романа, а потом вздохнул и положил руку ему на плечо:

— Слышь, Ромка, я это на себя беру! Объясню адмиралу — он разрешит на «Гордом» догнать этих гадов! Мы же все твою Катю любим!

Сарапул и гражданская война остались позади — за плёсами, за отмелями, за поворотами реки. В покое жаркого полдня мир возвращался к своему извечному укладу: в жгуче-синем небе — сверкающие облака, и зелёные леса на увалах, и чайки на волнах, и плеск гребных колёс. Ускользнув от всех, «Лёвшино» шёл вверх по Каме средним ходом, чтобы не угробить машину. В Гольянах стояли ремонтные суда флотилии; Иван Диодорыч поприветствовал их гудком — не следует вызывать подозрений. Дальше начиналась свобода.

В каюту капитана Стешка притащила горячий самовар. Солнечный свет полз по стене каюты, повторяя движение парохода, и пылал на медном боку самовара. Иван Диодорыч смотрел на собеседников — на Хамзата и Серёгу.

— Что делать будем, ребята? Скажи ты, Серёжа, я твоё мнение уважаю.

— Все наши беды от этих ящиков, дядя Ваня, — признался старпом. — Я бы их утопил, но без крана груз из трюма не вынуть. Придётся в Пермь его везти.

— А в Перми как быть?

— Да чёрт его знает!.. — с досадой закряхтел Серёга.

— Про Горэцкого нэ забывайтэ, — сказал Мамедов. — Он вэрнётся за своым.

Иван Диодорыч дул в стакан и размышлял. Серёга и Мамедов ждали.

— Не жалко ли тебе, Хамзат, если оборудование к «Шеллю» попадёт?

Хамзат Хадиевич поскрёб чёрно-седую щетину на скуле.

— Мнэ обыдно это, Ванья… Но оборудованье — оно для общего дэла. Сэгодня — у Нобэлэй, у Дэтэрдынга, у Рокфэллэра, а завтра — у всэх. Пускай «Шэлль» забыраэт, лышь бы нэ пропало… Эманьилу Людьвиговычу я толко докумэнты Турбэрна должен достат. Оборудованье эму болше нэ нужно.

Хамзат Хадиевич понимал, что накал промышленной борьбы для него угас. Роман Горецкий — он за деньги, а не за прогресс. Нет уже соперничества за лидерство, потому что нет предприятия, и не за кого биться. Горько, что так получилось, однако сдались Нобели, а не он, Мамедов. А жизнь продолжается. И по всему миру от Пенсильвании до Борнео, и на Апшероне тоже, упрямые нефтяники не перестанут бурить неподатливую древнюю землю, чтобы извлечь из недр ископаемый огонь для могучих машин своей эпохи.

— Тогда вот как мы поступим, братцы, — решил Иван Диодорыч. — В Перми на Заимке выгрузим ящики на причал, и я скажу охране, что это имущество британской миссии. А сами усвистаем в Усолье. Там Горецкий нас не отыщет. Да и не будет искать. Заберёт своё и укатит по железной дороге. Согласны?

— Ты — капытан, Ванья, — ответил Мамедов за себя и за Серёгу Зерова.

Они допили чай и ушли, а Иван Диодорыч сидел и смотрел в окно. Думал он о том, что большевики, возможно, скоро доберутся до Перми, и всё опять полетит кувырком, и ему надо будет прятать Катю, а Кате — рожать…