Чтение онлайн

Общество «По Волге» и товарищество «Самолёт» не поверили в дизеля. Сормовский завод построил для «самолётовцев» колёсные паровые лайнеры «Великая княжна Ольга» и «Великая княжна Татьяна», а для «поволжцев» — колёсные паровые лайнеры «Витязь» и «Баян». Публику потрясли невиданные прежде излишества: фотографические студии, ванные комнаты, почтовые отделения, фонтаны в салонах, картины, ковры и красное дерево.

Попутно компании обновляли весь прежний флот и меняли команды. В обществе «По Волге», где работал Горецкий, без капитанов оказались старые лайнеры знаменитой «вельможной» серии: «Боярыня», «Княжна» и «Царица». Роман был уверен, что ему доверят какой-нибудь из этих пароходов, но ему предложили должность первого помощника на роскошном «Витязе».

Впрочем, разумеется, на «Витязе» Роман познакомился с Катей Якутовой. Брак с Катей обеспечил бы ему протекцию Дмитрия Платоновича, но никакого расчёта в отношениях Роман не имел. Катя ему нравилась сама по себе. И он не мог её забыть, поневоле сравнивая с ней других женщин, и Лялю тоже. Катя всегда искренне интересовалась тем, с кем общалась, будь то отец, разбойный братишка или первый помощник Горецкий, а вот Ляля настойчиво требовала интереса к собственной персоне. Или хотя бы развлечения.

— Почему тебе забавно командовать «Боярыней»? — допытывалась Ляля.

Роман с трудом вернулся к мыслям о лайнере.

Забавного в командовании «Боярыней» ничего не было. До революции капитан парохода, владеющий паями своей компании, мог войти в правление, а со временем и возглавить совет директоров. Должность капитана открывала путь к вершине. И вот сейчас он, Роман Горецкий, всё-таки стал капитаном — однако вожделенной вершины уже не существовало: большевики упразднили все частные пароходства. Предложение Мейрера разбередило былые надежды Романа, и ему было досадно, что в стране всё полетело кувырком.

— Должность капитана «Боярыни» напоминает мне, что я упустил свой шанс, — пояснил Горецкий.

— Революция дала свободу, — возразила Ляля. — Все шансы у тебя в руках.

Роман разозлился. Это заявление — лишь высокомерная демагогия.

— Кстати, дорогая, из-за «Боярыни» нам придётся попрощаться, — с лёгким удовлетворением сообщил он.

Ляля надменно выпрямилась. Сейчас она была очень красива — в густой татарской синеве ночи, обнажённая и оскорблённая.

— Ты меня выгоняешь? — вызывающе полюбопытствовала она.

Роман не хотел ссор, не хотел ничего доказывать или мстить.

— Нет. Просто по приказу КОМУЧа один дивизион флотилии и часть пассажирских судов уходят в Самару. И «Боярыня» в числе уходящих.

— И ты не зовёшь меня с собой?

Ляля не намеревалась связываться с Горецким надолго или ехать за ним куда-то, что за вздор? Но спокойная готовность Романа расстаться была как-то даже унизительна. Такую, как она, может бросить лишь такой, как Гафиз.

— Революция подарила тебе свободу, — не удержался Роман.

Ляля поняла издёвку и вспыхнула — в душе. А внешне сохранила ледяную невозмутимость. Растягивая движения, она соскользнула с кровати и, голая, пошла за одеждой. Пусть Горецкий смотрит — и запоминает её ослепительную наготу. Память об этой наготе обязана мучить его ещё очень и очень долго.

Охрана Троцкого носила блестящие кожаные куртки и будёновки.

— Проходи, товарищ Маркин, — разрешил часовой у прохода на перрон.

Комиссара Волжской флотилии здесь хорошо знали.

— А эти со мной. — Маркин по-хозяйски кивнул на Хагелина и Мамедова.

Спецпоезд Троцкого стоял на главном пути станции Нижние Вязовые. Непривычно длинный, он сам напоминал флотилию: два паровоза, клёпаные броневагоны с пулемётами на крышах, пассажирские пульманы и товарные вагоны, штабной вагон и вагон-ресторан, открытая платформа с броневиком. Спецпоезд был настоящей маленькой армией с артиллерией, кавалерией и самокатчиками, с телеграфным отделом, типографией и оркестром.

Троцкий принял нобелевцев у себя в командном салоне с большим столом для топографических карт и столиком стенографистки. Одетый в серый френч, Троцкий сидел в кресле и пил чай из стакана с подстаканником. Мамедов холодно и внимательно разглядывал главнокомандующего большевиков.

— Прошу. — Троцкий указал стаканом на стулья. — Рад познакомиться, господин Хагелин. Мне сообщали, что Гуковский предлагал вам возглавить всю нефтяную промышленность Баку, но вы не согласились.

— Гуковский злоупотребляет кокаином, — непроницаемо сказал Хагелин.

— Это не ответ, — возразил Троцкий. — Вы не верите в социализм?

— Не верю, — спокойно подтвердил Хагелин.

Троцкий быстро усмехнулся с привычной уже снисходительностью.

— С производственной точки зрения не всё ли равно, кому подчиняться — Нобелю или нефтяному комиссариату?

— Не в этом дело… Лев Давидович, не вынуждайте меня вступать на зыбкую почву рассуждений о власти Советов.

— Ничего страшного, — тотчас сказал Троцкий. — Вас не расстреляют.

— Я не верю, что советская власть соберёт достаточно сил, чтобы вернуть себе Апшерон, — вежливо сказал Хагелин. — Чем же мне тогда руководить?

Бакинская коммуна без боя сдала Баку Центрокаспию, военно-морскому правительству эсеров и меньшевиков. А Центрокаспий не подчинялся Москве.

— Центрокаспий — опереточная труппа, — едко бросил Троцкий.

— Однако он обозначил определённую перспективу.

— И какую же? — Троцкий иронично наклонил голову.

— Наш специалист по Баку — Хамзат Хадиевич, — уклонился Хагелин.

— Ну, извольте вы. — Троцкий посмотрел на Мамедова.

За окнами вдруг кто-то заорал, бабахнул выстрел, но Троцкий не обратил на это внимания. Потом мимо окон проехал паровоз, за ним потянулся эшелон с грязными теплушками, и в салоне потемнело. Троцкий включил лампу.

— Цэнтрокаспый нэ защитит Баку, — вдумчиво начал Мамедов. — Через мэсяц «Армия ислама» возьмёт город. А за мусаватистами прыдут турки. Йим достанутся промыслы и Батумский порт. Но это нэ понравится аньгличанам. Они выдвинут из Перьсии экспедицьонный корпус, выбьют турок и захватят Апшерон. И ни турки, ни аньгличане нэ будут продавать вам нэфт.

Троцкий подумал. Видно было, что мыслил он молниеносно.

— Не буду спорить с таким прогнозом, — сказал он. — Тем более что у вас — как передал мне Маркин — есть какое-то особое предложение, верно?

— Фирма «Бранобель» — не враг советской власти, — тщательно взвешивая слова, произнёс Хагелин. — Нобелям чужд марксизм, но они всегда осознавали несправедливость ренты и компенсировали этот изъян экономики, оставаясь приверженцами принципов частной собственности. И сейчас семья согласна принять национализацию своих активов при условии концессии на них.