Чтение онлайн

— Умираешь? — с интересом спросила Анастасия. Она лежала рядом с самого края, одетая, все в тех же брючках и в большом толстом свитере.

— Кажется, да…

— Что–то болит, наверное?

— Болит…

— Мне почему–то кажется, что у тебя должна болеть голова… Я угадала?

— Нет… Голова не болит… Но в самой голове, в черепушке… Творится что–то страшное… Там у мен1 кто–то завелся.

— Много выпили? — деловито осведомилась Анастасия.

— По бутылке. Уже заканчивали, а Самохин и говорит… Надо бы, говорит, добавить… Добавили. А потом внизу, в полуподвале… С художниками…

— И Зоя была?

— А как же без Зои…

— Что с ней случилось на этот раз?

— Инопланетянин посетил… Воспользовался ее беспомощным состоянием.

— Опять? — удивилась Анастасия.

Ответить у Евлентьева сил не нашлось, и тогда Анастасия, легко спрыгнув с кровати и сразу попав ногами в шлепанцы, прошла на кухню, хлопнула там дверцей холодильника и вернулась со стаканом холодного кефира. Не открывая глаз, Евлентьев протянул руку, нащупал холодные грани стакана и, приподняв голову, залпом выпил. И тут же со слабым стоном снова упал на подушку.

Анастасия взяла из его ослабевших пальцев стакан, вытряхнула себе в рот остатки кефира. Чуть приоткрыв глаза, Евлентьев увидел на фоне светлеющего окна ее тонкую, не правдоподобно тонкую руку, которая казалась совсем полупрозрачной рядом с толстыми складками свитера.

— Выжил? — спросила Анастасия.

— Еще не знаю…

— Похмелишься?

— Упаси Боже!

— Значит, выживешь… Это хорошо. Тогда я собираюсь.

— Куда?

— За товаром… Возьму пару пачек «Московского комсомольца». Он хорошо расходится — народ любит бифштекс с кровью…

— Не надо, — Евлентьев пошарил в воздухе рукой, нащупал ладошку Анастасии и сжал, не позволяя ей отлучиться.

— Что не надо? Газету?

— Вообще не надо… Завязали с электричками.

— Виталик… А это… Кушать?

— Возьми в пиджаке… Во внутреннем кармане… На первое время хватит.

— Самохин? — удивилась Анастасия.

— Да.

Анастасия подошла к стулу, на спинке которого висел пиджак Евлентьева, скользнула ладошкой во внутренний карман и, Нащупав нечто похрустывающее, вынула две полумиллионные купюры. Подошла с ними к окну, осмотрела каждую с двух сторон, в полной растерянности повернулась к Евлентьеву.

— Послушай… А что… Разве есть такие деньги?

— Какие? — не понял Евлентьев, в это утро он вообще мало что понимал.

— По пятьсот тысяч рублей в одной бумажке?

— Других у него не было.

— А они настоящие?

— Магазины откроются… Проверим.

— Проверим, — кивнула Анастасия и снова сунула деньги в пиджак.

— Возьми одну себе… А вторую мне оставь, — простонал Евлентьев. От вчерашнего блеска в нем ничего не осталось — спутанные волосы, затуманенный взгляд, смятая рубашка уже не столь ослепительной белизны, какой она сверкала совсем недавно.

— А тебе зачем? — рассмеялась Анастасия. — Посмотри на себя, ты же недееспособен. Обманут, отнимут, сам потеряешь.

— Тогда бери обе, — сказал Евлентьев. Каждое слово давалось ему с такими муками, что Анастасия сжалилась и вопросов больше не задавала.

Обычно после подобных испытаний Евлентьев приходил в себя где–то к вечеру.

Весь день он маялся, перекладывая с места на место книги, чинил краники, выключатели, ходил в магазин за хлебом и молоком, просто лежал, глядя в потолок и тихо прощаясь с жизнью. И только после пяти–шести часов вечера вдруг обнаруживал, что в мире есть звуки и краски, вспоминал, что совсем недалеко, в этом же доме, возле булочной есть тяжелая коричневая дверь, за которой его наверняка встретят радостными криками. Старший Варламов побежит ставить чайник, а младший, получив деньги, тут же мотанется за бутылочкой. А когда вернется через десять–пятнадцать минут, за столом уже будет сидеть Зоя. И только тогда Евлентьев поймет, что выжил, только тогда, не раньше.

Наверное, все так бы и случилось, и Евлентьев уже надел куртку, уже напялил на голову вязаную шапочку которая придавала ему вид легкомысленный и задорный, уже стоял у двери и, глядя в насмешливые глаза Анастасии, произносил бестолковые и лживые слова о том, что ему нужно где–то быть, кого–то видеть, что–то сделать… Когда Анастасии надоело его откровенное вранье и она сказала обычное свое «Катись!», раздался телефонный звонок. Евлентьев оказался к аппарату ближе и поднял трубку.

— Слушаю! — сказал он с надеждой получить еще один повод слинять на вечерок из дома.

— Жив? — прозвучал незнакомый голос.

— Да, вроде…

— Не узнаешь? Вчерашний твой собутыльник… Ну? Напрягись, напрягись немного!

— Елки–палки! — заорал Евлентьев, узнав Самохина. — А я не врубился, представляешь!

— Встречаемся через пятнадцать минут. Станция метро «Белорусская» — радиальная. Рядом табло пригородных поездов. Вот у этого табло.

Пятнадцати минут тебе хватит, чтобы дойти пешком. Вопросы? Возражения?

— Да вроде того, что… — начал было Евлентьев, пытаясь сообразить, что ему ответить, но Самохин прервал его.

— Вот и отлично, — сказал он, и из трубки тут же послышались частые гудки.

— Ни фига себе, — пробормотал Евлентьев, опуская трубку. — Через пятнадцать минут на Белорусском вокзале…

— Самохин? — спросила Анастасия.

— Он самый.

— Пойдешь?

— Конечно.

— Ну–ну… Ни пуха ни пера.

— К черту! — сказал Евлентьев и вышел. Пытаясь закрыть за собой дверь, он увидел, что ее придерживает Анастасия. Едва ли не впервые за последние дни она смотрела на него серьезно, даже встревоженно. — Ты что–то хочешь сказать? — спросил он.

— Да… Будь осторожен.

— Ты, наверное, что–то предчувствуешь? — усмехнулся он. Евлентьев с радостью отнесся к звонку Самохина, он позволял ему легко, без объяснений выйти из дома. Настроение Анастасии он не принял и о предчувствии спросил только для того, чтобы уйти легко и быстро.

— Тревога, Виталик… Не знаю откуда, но во мне тревога.

— Опять приметы?

— Да, Виталик, да.

— Какие?

— Дурные. Вчера, когда ты с Самохиным гудел, в окно птица залетела…

— Да, это серьезно, — кивнул Евлентьев. — А что потом сталось с птичкой?

— Ты не будешь столько пить?

— Не смогу, Анастасия!

— Сможешь… Но не надо этого делать… Оставь мне телефон Самохина.

— Он просил никому не давать.

— Правильно, не надо никому сообщать его номер, — Анастасия взяла с телефонной полки карандаш, сдвинула в сторону плащ на вешалке и, выбрав на обоях свободный пятачок, обернулась к Евлентьеву. — Это телефон для чрезвычайных случаев… Я не буду звонить каждый раз, когда ты задержишься на час, на два, на три… Понял? Я позвоню, когда тебя не будет сутки, двое, трое…