Чтение онлайн

— С этим, жена, не шути. Никто из тех, кого ты назвала, не живет праведным трудом, не ест честно заработанный хлеб. А мне нужна такая работа, чтоб я мог и семью прокормить, и людям не таясь смотреть в лицо.

Отец вздохнул и умолк. Улыбка погасла на лице матери: слишком резок был голос отца.

Ветер, начавшийся с вечера, крепчал, сильнее и сильнее завывая и разнося по улицам и дворам пыль. Она веером вздымалась у невысокой ограды и оседала на овощных грядках нашего огорода.

Отец вскоре вернулся к разговору о моем будущем и добился наконец согласия матери, чтобы я учился в школе.

Открытие в нашем селе русской школы было заслугой одного из аксакалов — старика Абдулали. Разговоры о русской школе шли давно. Задержка была из-за того, что в Вюгарлы не находилось помещения для школы, а денег на строительство здания взять было неоткуда.

В один прекрасный день Абдулали оседлал свою лошадь и отправился в Горис к уездному предводителю. Это был один из самых богатых людей в округе, к тому же образованный и начитанный. Свободно владел русским, арабским, фарсидским и турецким языками. Не ему говорить о пользе образования — сам ратовал за грамотную молодежь.

Узнав о цели визита Абдулали, уездный предводитель развел руками и с сочувственной улыбкой произнес:

— Слово «нет» надоело даже аллаху, но, к сожалению, я вынужден сказать, что денег на строительство школы в Вюгарлы нет.

Абдулали хотел сказать уездному предводителю, что тому не грех бы раскошелиться, ибо всем известно, как богат предводитель, но вежливо заметил:

— Если остановка только из-за помещения, а разрешение на открытие школы вы даете, то можете посылать учителя для школы прямо сейчас, со мной!

— Но где он будет преподавать? — спросил удивленный уездный предводитель.

— Ради такого замечательного дела я отдам свой трехкомнатный дом, а сам поселюсь в пристройке.

И действительно: добряк Абдулали отдал под школу свой дом, самый большой и светлый в нашем Вюгарлы. И вюгарлинцы, у которых представление о доме, где учат, всегда связано с моллой и сурами Корана, увидели совсем другую школу, в которой учитель Рза, одетый как все мы, учил детей арифметике и русскому языку, географии и естествознанию. Правда, в школе ежедневно был урок шариата, но он мало походил на тот шариат, который моллы вдалбливали в головы верующих в мечети.

В нашей школе основам шариата детей учил сам Абдулали. Но, читая религиозные книги и Коран, Абдулали часто отвлекался, сопровождая уроки рассказами из истории, легендами, сочинениями знаменитых поэтов. Жизнь святых имамов и самого пророка представлялась нам, по рассказам Абдулали, жизнью обыкновенных людей, со своими заботами, слабостями, добродетелями.

Односельчане были благодарны Абдулали за его заботу о школе и детях, но иногда и посмеивались над его простодушием и легкомысленной щедростью, — всем давно стало ясно, что уездное начальство никаких денег на строительство школы не даст. «Из доброты плова не сваришь, а человеческой благодарностью не наполнишь и стакан чаю», — говорили люди, намекая на Абдулали. А он отмалчивался.

Мать согласилась, чтобы я ходил в школу, но прошла неделя, на исходе была вторая, а занятия все не начинались.

В связи с возвращением отца в доме столько дел, что некогда выгнать на пастбище Хну и осла. Им скармливали сено, заготовленное на зиму. Мы все надеялись, что придет день и мы всей семьей отправимся на заготовку сена, чтобы пополнить запасы. Я даже не мог выбрать время, чтобы навестить дядю Магеррама и повидаться с Гюллюгыз.

Но однажды, бросив дела, я улизнул из дома. Я знал, где искать мою подружку, и со всех ног бросился к Каменистому ущелью.

На околице мне встретился один из проводников, которому в Горисе я отдал письмо для матери. Он остановил меня:

— Знаешь, Будаг, мы решили твое письмо матери не отдавать. Сердитая голова теряет рассудок… Хотели уговорить тебя возвратиться домой, а ты, слава аллаху, и отца нашел, и уже дома. Не будь на нас в обиде, что письмо твое разорвали: не хотелось к вам домой приносить дурные вести.

Я промолчал, довольный в душе, что ни мать, ни тем более отец не узнали о моем бегстве.

Я еще издали заметил пеструю корову, а увидев Гюллюгыз, радостно помахал ей рукой.

Гюллюгыз сделала вид, что не заметила меня, лицо у нее было хмурым, если не сказать — злым. Я старался не замечать ее настроения и с ходу растянулся у ее ног на траве. Гюллюгыз молчала, не обращая внимания на меня.

— Нигде нет края лучше нашего! — проговорил я. — Даже Горис куда как красив и больше, но Вюгарлы ни с чем сравнить нельзя!

Гюллюгыз никак не отозвалась на мой восторг, продолжала молчать. Я понимал, что она права. За эти дни я мог бы выбрать время, чтобы прийти к ней. Радость, что отец вернулся после стольких лет домой, вытеснила все другие чувства.

— Так хорошо, что я вернулся из Гориса домой, — не сдавался я, надеясь смягчить гнев Гюллюгыз.

А она, словно ястребиха, накинулась на меня:

— Вернулся! Уже сколько дней, как ты здесь!.. Мог бы еще недельку дома посидеть!

— Все бы сразу заметили, что я побежал к тебе, и первая Гызханум подняла бы шум на все село, хоть уши затыкай: «Отец вернулся, а он убежал к своей ненаглядной!» А сплетникам у нас дай повод кому косточки перемыть!

— Собака лает, а караван идет своим путем! — отозвалась Гюллюгыз, но в голосе ее уже не было злости.

— Ты права, конечно. Но иногда собачий лай будит всю округу. А уж если залают все собаки, то каравану не пройти.

— Не оправдывайся! И не пользуйся тем, что у меня доброе сердце.

Я вскочил на ноги и нежно прижал ее к себе. Гюллюгыз не сопротивлялась. Неожиданно она уткнулась носом в мое плечо и заплакала. Я осторожно погладил ее по голове, стараясь успокоить.

За эти дни что-то произошло, я чувствовал какую-то перемену в Гюллюгыз, но какую — никак не мог понять.

— Когда твой отец уезжает? — спросила она.

— Отец вернулся навсегда.

— А с мамой помирился?

Я рассказал, что после возвращения отца мать совсем изменилась и не вспоминает о наших ссорах. И даже согласилась, чтобы я учился в школе.

— А почему это занимает тебя? — спросил я.

— Это всегда меня интересовало, разве не так? Или ты все забыл?!

«О чем же я забыл?» Сколько ни напрягал память — не мог вспомнить, а она продолжала:

— Ты уж лучше сразу скажи, когда снова собираешься удирать отсюда?

Я огорчился, но не стал возражать. У нее есть право обижаться, пусть выскажет все, что накопилось, а потом успокоится, — забил фонтаном родник, не перекрывай его, пусть льет в полную силу, а когда успокоится, вода снова станет прозрачной и чистой.