Чтение онлайн

Горобец медленно поднял взгляд и впервые посмотрел в глаза Лаврову.

Показания Горобца дополнили картину преступлений Базаренко. Разговорившись, он с какой-то самоотверженной откровенностью, с мельчайшими подробностями рассказывал о тягчайших преступлениях, совершенных им вместе с Алексеем Базаренко.

— Да, — рассказывал Горобец, — Базаренко воровал на элеваторе зерно, которое я у него по дешевке покупал и сбывал на рынке. Потом я стал приходить ночью прямо к нему на пост. Он насыпал в мешки столько, сколько я мог донести. Раза три-четыре за ночь я к нему приходил. Однажды заметил меня Дронов, когда посты с Мокшиным обходил. Я как раз с мешком семечек от поста Алексея пробирался. «Стой», — кричит. Я мешок бросил — и бежать. А утром Базаренко рассказывал, что Дронов у него все допытывался, кто с его поста кражу совершил и как он этого не заметил» Скоро перевели Алексея в грузчики. Здорово он разбушевался тогда. Я его раньше таким не видал. Пришел к нему, а он пьяный за столом сидит. Марфу избил и выгнал, а сам водку хлещет. «Жечь, — говорит, — их гадов, убивать надо, как наши отцы делали». А сам аж зубами скрипит. Я говорю: «Брось, проживешь и без охраны». А он мне: «Разве в охране дело? У меня этот Дронов вот где сидит! — и на загривок показывает.

— Я его, — говорит, — еще мальчишкой убить думал, да не смог, а теперь уж не дам уйти…»

В тот вечер пьяный Базаренко рассказал Горобцу всю историю своего родителя и свою собственную.

— Схожие у нас жизни с ним были. Растравил он и мне душу, злобу расшевелил во мне. Да еще сказал — не знаю уж, правда это или нет, — будто Дронов ему сказал, что он знает, как мы вместе зерно воруем. Поверил я ему, и решили мы оба Дронова убить.

Оружия у нас еще не было, а ножом Алексей не хотел действовать. Не убьешь еще, говорит, недорежешь его сразу, быка здорового. Решили купить пистолет или ружье, а пока угрозу ему написали. Я и писал. Потом у одного проезжего на вокзале пистолет «ТТ» купил. В апреле это было. Только убивать не стали сразу — Алексей решил дождаться 1 мая. В праздник и убил его Алексей; я из дому вызвал, а Алексей стрелял в спину…

Но и на этом не успокоился Базаренко. Собравшись уезжать, он решил отомстить за отца и всем остальным его врагам. По его требованию Горобец, который теперь уже был крепко с ним связан, написал угрожающие анонимки Мокшину, Мельнику и Волошенко, которых Базаренко считал виновными в том, что отца приговорили к смертной казни. Поджигал хаты сам Базаренко, а потом в числе первых прибегал на пожар, чтобы не было на него подозрений.

— Один раз вместе мы с ним на пожаре были, — говорил Горобец. — Это когда Мельника спалили. Здорово Алексей радовался, когда хата горела, аж в глазах у него злорадство и бешенство были. Испугался я тогда, как взглянул на него. Когда уходили, он распрощался со мной и говорит: уеду завтра. И правда уехал. А ночью элеватор загорелся. Он, конечно, поджег, злоба его душила.

…Перед столом Лаврова сидит Базаренко — высокий худощавый мужчина неопределенного возраста, с подвижным лицом, настороженным взглядом.

Лавров спокоен. Кольцо неопровержимых доказательств сомкнулось вокруг преступника раньше, чем он успел это понять. Он еще ничего не знает, надеется спастись от настигающей его кары, неестественной улыбкой, чрезмерной подвижностью и словоохотливостью старается скрыть охвативший его животный страх.

— Да, пистолет действительно хранил, нашел в Ливнах и хранил, допустил такую непростительную ошибку. Такую глупость совершить, такую глупость! И ведь хотел сдать его в милицию, и сдал бы, конечно, сдал бы, да вот все дела… Откладывал все, а тут — обыск. И почему-то даже сюда привезли — зачем, почему? Мухи не обидел — и вот такая история! Ну, конечно, разберутся, разберутся!..

Лавров холодным взглядом в упор смотрит на преступника, поражаясь чудовищной фальши его поведения.

— В постановлении упоминается какое-то убийство, — с суетливым удивлением говорит Базаренко. — Какое убийство? Это же явная ошибка! Абсурд какой-то, честное слово…

— Замолчите, — произносит Лавров раздельно, четко. — Довольно… Достаточно! Посмотрите лучше это — заключение экспертизы. Видите? Из вашего пистолета убит Дронов. Его убили вы и Горобец, которому вы обязаны приобретением этого пистолета.

Улыбка сползает с лица Базаренко, и оно сразу становится злым и отталкивающим.

— Докопались, — произносит он с ненавистью.

И Лаврову кажется, что голос его шипит от бешеной злобы.

— Да, докопались! А вы что же думали — можно убить человека и остаться безнаказанным?

И, вызвав конвоира, Лавров коротко говорит:

— Уведите арестованного!

На ближайшем заседании исполкома горсовета должен был решаться вопрос об усыновлении Лазаревым его же родного сына. Но накануне в кабинет Лаврова раздался несмелый стук.

В дверях стоял смущенно улыбающийся Лазарев.

— Здравствуйте, товарищ Лавров.

— Здравствуйте. Вы что, разве не получили вызова на исполком?

— Да в том-то и дело, что получил, — все еще улыбаясь чему-то, сказал Лазарев и, подойдя к столу Лаврова, продолжал: — А сегодня чуть свет является бывшая жена моя. «За разводом, — говорит, — приехала. Давай развод — и все тут!» Замуж она собралась. И так мы, знаете, обрадовались, что приняли ее, как самого дорогого гостя. Она и сейчас у нас сидит.

— Что же, поздравляю вас, очень рад, — сказал Лавров. — Хорошо, что предупредили.

— А как же! Жена моя, настоящая, конечно, прямо из дому меня выгнала. «Беги, — говорит, — скорее, а то как бы прокурор зря время не потратил, может, говорит, готовиться будет к выступлению». Вот я и прибежал. Извините, конечно, за беспокойство.

Лазарев ушел, а Юрий Никифорович позвонил в исполком и попросил снять вопрос об усыновлении с повестки дня. Не успел он положить трубку, как стук в дверь повторился. «Видимо, забыл что-то», — мелькнуло в мыслях, но, подняв глаза, Лавров увидел перед собою пожилую скромно одетую женщину, с усталым смуглым лицом. Большие ее глаза смотрели на прокурора настороженно, даже с каким-то горьким недоверием, но Лавров не помнил, чтобы когда-то раньше видел эту женщину.

— Заходите. Слушаю вас, — сказал он, указывая посетительнице на стул.

— Моя фамилия Миронова, — тихо произнесла женщина и тяжело вздохнула.

Наступила пауза. Заметив волнение женщины, Юрий Никифорович нарушил молчание:

— Вы впервые в прокуратуре?

— В том-то и дело, что я уже в этом кабинете не помню, сколько раз была. А тут узнала, что прокурор у нас новый, и опять пришла. Пожалуйста, выслушайте меня внимательно. Не могу пожаловаться, Прохоров — он тоже меня не раз выслушивал, а вот проверить как следует мое заявление не сумел, поэтому и решения по нему принимал неправильные. Не понял он меня, сердца моего материнского… Да и не он один…

От волнения женщине трудно было говорить. Секунду помолчав, она продолжала:

— Видите ли, если выслушать все, что я должна сказать, все подробности, времени, конечно, много уйдет, может быть, больше часа. Так вы лучше сразу скажите, сможете или нет?

Лавров заглянул в журнал. Там было записано еще пять человек, ожидающих приема.

— А у вас есть время подождать? — спросил он.

— Сколько угодно! — горячо ответила она. — Лишь бы только добиться правды.

— Тогда хорошо… Я сейчас приму тех, кто меня ожидает, а потом мы с вами поговорим без помех, подробно. Согласны?

Женщина вышла из кабинета, а Лавров позвал секретаря:

— Мария Ивановна, какие есть материалы по жалобе Мироновой?

— Материалов много, а что толку! Эта гражданка ищет ветра в поле. Сейчас я вам принесу все, что у нас есть по ее жалобе.

Прием посетителей продолжался. Вошла не по сезону легко одетая женщина. Присаживаясь, тихо заплакала.

— Что случилось? — спросил Лавров.

— Я приехала с мужем. Его сюда перевели… Не думала о плохом, а вот… он меня оставил. А куда мне… на шестом месяце беременности? Уехала бы, так некуда. Ходила на завод, честно сказала директору, что жду ребенка, а он говорит: «Нам таких не надо». Я по специальности бухгалтер, а на заводе как раз требуется бухгалтер.