Чтение онлайн

Я вернулась в Москву, он должен был вернуться через три дня. И представляешь себе, на четвертый день утром звонит мне на работу. Встретимся? Встретимся! В пять часов вечера у памятника Пушкину Я примчалась туда без четверти пять. Такси взяла. Стою, жду. Дождь со снегом идет. Ну, думаю, на этот раз мы действительно проводили солнце. Пять часов, его нет, полшестого, его нет. Шесть часов, его нет. До восьми часов я там дрогла одна, уже милиционер на меня коситься стал.

А дома мама лежит больная, я не накормила ее ужином, и, пожалуйста: ей стало хуже. Три дня я выдерживала характер, потом не выдержала. Он мне только свой домашний телефон дал, служебного не дал. Набираю номер, никто не отвечает: в трубке редкие гудки. Еще раз набираю, то же самое. Веришь ли, до полуночи набирала номер: редкие гудки, редкие гудки. И во сне у меня в ушах… редкие гудки. И повадилась я набирать этот номер каждый вечер до полуночи. Действительно, Кокто, как-то. Даже говорить стала в ответ на редкие гудки: Oui, mon cheri… Oui, топ cheri… Oui, топ cheri… Не то воркую, не то вою. Мама спрашивает: «С кем ты по-французски разговариваешь?» «А у меня, — говорю, — знакомый француз; он при нашем институте консультант, я у него вместо переводчицы». Мама говорит: «Видишь, как хорошо, что мы тебе учительницу французского языка приглашали. В крайнем случае с языком проживешь и без степени». Она все не могла примириться с тем, что я диссертацию не защитила. «А как зовут твоего француза?» — спрашивает. Я и отвечаю: «Этьен-Рене-Франсуа». «А как фамилия?» «Плантард де Сенклер, — говорю. — Он то ли маркиз, то ли виконт. Род очень знатный, но обедневший. У него замок в Тулузе». «А он часом не женат?» — мама-то спрашивает. «Холостой, мамочка, и, знаешь, мне предложение сделал». Мама ничуть не удивилась. «Вот и дождалась ты, — говорит, — заморского принца. Вот умру я, недолго ждать-то, ты и выходи за него, только на всякий случай гражданство сохрани». И принялась она меня каждый вечер расспрашивать про Этьена-Рене-Франсуа и учить, как вести хозяйство в Тулузе, чтобы все было не дорого, но шикарно. Наконец, устала я ей рассказывать и говорю: «Мама, он прямой потомок Лоэнгрина и Эльзы Брабантской». И поставила ей пластинку с арией Лоэнгрина. А моя мама: «Доченька, как же все сбывается. Ведь мы с папой как раз в Большом „Лоэнгрина“ слушали, и после этого ты родилась». И я ей каждый вечер ставила долгоиграющую с «Лоэнгрином». Она про Грааль слушает, а я слушаю… редкие гудки. Так мама и умерла под арию Лоэнгрина: «Замок стоит, твердыня Монсальват». После похорон вошла я в пустую квартиру, не пила, не ела, набрала номер и ушам своим не поверила: вместо редких гудков голос: «Да?» Я собралась с духом и говорю: «Можно такого-то?» «Его нет», — отвечает голос. «А когда он будет?» «Никогда его не будет». «Как?» «Он умер. В автомобильной катастрофе погиб». «Когда?» Голос назвал мне число, когда я ждала его у памятника Пушкину. И частые гудки после этого. Трубку повесил. Потом я узнала: он ко мне ехал на своей машине и разбился вдребезги, замечтался, видно, вспомнил, как мы солнце провожали. Выходит, и в его смерти я виновата. Вот с ним у меня не было тебя, моя Секундочка. Змей подвел. Так я и осталась его невестой, богиней. Если бы навсегда… Но тебя ведь не может не быть, Секунда, ты все равно приходишь.

На другой день (было как раз воскресенье) утром набираю тот же номер. Опять слышу тот же голос: «Да?» «Вы его сын?» — спрашиваю. «Да». «Он поручил мне кое-что вам передать». «Что?» «Это не телефонный разговор. Надо бы нам встретиться». «Когда?» «Да хоть сегодня у памятника Пушкину через час». Кое-как оделась, причесалась, беру такси, лечу. По дороге спохватилась: а как мы узнаем друг друга? Ну думаю, мне его сына не узнать! Хоть бы посмотреть, какой он. И представь себе, сразу узнала его. Стоит, ждет. На том самом месте. У памятника. Не то чтобы вылитый отец, а похож. Подхожу, не знаю, что сказать. Он спрашивает: «Это вы?» Говорю: «Я». Говорит, как лорд Фаунтлерой: «Пойдемте куда-нибудь». Зашли в кафе, сели за столик. Сидит он напротив меня и смотрит вопросительно. Я помолчала минутку-другую и говорю: «Ваш папа говорил мне, что мы с вами подружимся». Лучше бы он просто заплакал в ответ, честное слово. Нет, посмотрел исподлобья и только губу закусил. Вылитый отец. И стали мы с ним встречаться все чаще и чаще. Каждый вечер встречались. И по выходным тоже. Очень ему одиноко было без отца. Словом не с кем перемолвиться. Мать была занята тем, что две однокомнатные квартиры меняла на одну двухкомнатную, да и продолжала она, что называется, свою личную жизнь. А мы ходили в музеи, на выставки, на концерты. И разговаривали, разговаривали. Развитой мальчик был. Весь в отца. Я заметила, что ему лестно со мной на людях появляться. Как-никак взрослая женщина, но еще молодая и недурна собой. Подошло время ему призываться. И устроили его друзья прощальную вечеринку на даче. С девочками. Как мы когда-то. Только не осенью, а весной, на первое мая. А он стеснительный был, и у него с девочкой не получилось, и та его при всех на смех подняла. Мне он, разумеется, никогда ничего не рассказал бы, но я взглянула на него и угадала. Не идти же, думаю, ему в армию с такой травмой. Бог знает, что может случиться, И пригласила я его к себе домой. В первый раз. Свой уголок я убрала цветами, и у него всё со мной отлично получилось. Ожил мальчик. Стал даже чересчур уверен в себе, что мне меньше нравилось. Но я подумала: возрастная эйфория, пройдет. Да и недолго гулять ему осталось. Забрили его, что называется, и отправили на Дальний Восток. Мы с ним аккуратно переписывались, но ни в одном письме я не писала, что со мной. А было о чем писать. У меня не заржавеет. Ты-то состоялась, моя Секундочка, доченька, и мне опять пришлось избавляться от тебя. Ты спросишь, что же мне помешало на этот раз? Ведь я могла бы просто родить тебя, и отчет мне давать было некому Что мне помешало? Во-первых, память. Не могла же я родить ему внучку когда хотела от него дочку. Так-так, а не помешала тебе память переспать с его сыном? Но ведь я хотела как лучше, хотела помочь ему и помогла как умела. Тоже память… Память, память! Неправильно ударение ставишь! Не память, а помять, помять, помять! Видишь, как я помята! Но не могла же я, согласись, навязать ребенка этому ребенку. Он же воображал, что я жду его. Ну и пусть бы воображал, а у тебя действительно был бы ребенок, и от него, от него, все-таки от него, подумать только! Но что же я была бы тогда: мать-одиночка! А вот это деловой разговор. Это во-первых, во-вторых, в-третьих и в последних: страх, нет, даже не страх, лень! Нет, не лень, хуже: назовем вещи своими именами: диссертация! диссертация! диссертация!

Господи Иисусе Христе, Сыне единородный безначального Твоего Отца, Ты сказал самые прекрасные слова из всех слов, сказанных на земле: «Ей много простится, ибо она много любила, а кому меньше прощается, тот меньше любит». Прекрасные слова, но какие загадочные, Господи! Или они слишком откровенны для нашего ума, привыкшего к обинякам и недомолвкам? Кому меньше прощается, тот меньше любит? А кому совсем нечего прощать, тот совсем не любит? Ты, например, Ты безгрешен, и Тебе нечего прощать, неужели же Ты не любишь? Но ведь Бог есть Любовь, и что же Ты такое, если не Любовь? Так, может быть, сама Любовь непростительна? Или мир непростителен для Тебя? Зачем, Господи, Ты сотворил мир, где меня никто не любит? Зачем Ты сотворил мир, где я убиваю своих нерожденных детей, Твоих детей, Господи! А если бы у Твоей Пречистой Матери не было Иосифа, и она поступила бы с Тобой, как я? Что, если каждый неродившийся младенец — это Ты, Господи? Верю, Ты простил бы Ей, так прости же и мне. Ты взял на Себя все грехи мира, который Ты сотворил, иначе Ты не сотворил бы его. Ты пошел на крест, потому что признал: Ты виноват в том, что сделаю я, и Ты прав, потому что любишь больше всех. Чем больше прощаешь, тем больше прощается Тебе; чем меньше прощаешь, тем меньше прощается. А больше всего прощает Любовь, значит, и в прощении больше всего нуждается Любовь. Вот она, Твоя суть, Господи! Вот он, Твой крест, Господи! Но как же я, тварь, смею прощать моего Творца, моего Отца? А зачем же иначе Ты сотворил меня? Или я никого не любила? Просто мной пользовались? Нет, я любила, я в каждом любила Того, кем никто из них не был, разве только один, и тот погиб в катастрофе, которую хотел предотвратить. Это дьявол сделал, он кат, отсюда и катастрофа. Я люблю Того, кем никто из них не был, и люблю Ту, которой не родила. А тебе много ли прощается, моя Секундочка? Много ли ты любишь? Умеешь ли прощать? Но ты некрещеная! Подкидышей крестят, не крестят выкидышей. Вот что надо мне прощать, ибо я много возлюбила.

А мальчик служил и воображал, что я его жду. Отслужил и прямо с вокзала приехал не к матери, а ко мне. Не скрою, я была сначала даже тронута, но тут же разочаровалась. Слишком он изменился, и к худшему, по-моему. Вел себя, как этакий грубоватый ветеран, берущий продукты без очереди, только продуктом была я, и он пытался взять меня нахрапом, как свою законную добычу. Пришлось дать ему от ворот поворот. Не то чтобы я выставила его из квартиры, но осадила его довольно решительно, и самоуверенность с него как рукой сняло. Пытался извиняться, напрашивался на ночлег, но я отправила его к матери в прямом и в переносном смысле. Надеялась, что это пойдет ему на пользу. Не тут-то было. Он принялся звонить мне домой и на работу. Я бросала трубку, а он подстерегал меня у дверей. Я ехала после работы в библиотеку, он тащился за мной и провожал меня до квартиры, пока я не захлопывала дверь у него под носом. Я надеялась, что, в конце концов, ему надоест и он отстанет. Пробовала говорить с ним по-хорошему. Напоминала, что я старше его на десять лет (на двенадцать, нечего лукавить, милая). А он ходил за мной, как пришитый, и грозил, что убьет его. Догадываешься кого, Секундочка? Теперь я понимаю: у него, действительно, никого в мире не было, кроме меня. Мое же воспитание сказалось. И папочкино тоже. Но тогда я всерьез начала бояться скандала. Тем более что мне начала звонить его мать, грозила, требовала оставить в покое ребенка. Конечно, в растлении малолетних меня не обвинишь, поскольку речь шла о малом, отбывшем действительную военную службу, но письмо на работу меня тоже не устраивало… по многим причинам. Вроде бы он стал реже попадаться мне на глаза. Потом совсем исчез. Я даже забеспокоилась. Хотела позвонить, но думаю, опять задурит. Может быть, за ум взялся, забыл меня. Да и на мать боялась нарваться, они жили вместе, в желанной двухкомнатной квартире. Представляю себе, как он мешал ее личной жизни. Вдруг получаю повестку. Меня вызывают к следователю. Иду сама не своя. Чуяло мое сердце: он что-нибудь натворил. Так оно и было. С компанией наркоманов связался. В квартире был обыск. Нашли у него и травку, и колеса, и прочую дурь. Мать показала на меня, дескать, я его вовлекла. Следователь явно подозревал меня, допрашивал по всей строгости. Слава Богу, никаких доказательств у него не было, и на суд я попала как свидетельница, а не как обвиняемая. А то уж совсем было в тюрьму собралась. Думала, может, оно и к лучшему, мне там самое место. Вот изменят законодательство в кое-каких интимных пунктах, и мне тюрьмы не миновать. Но мой сокол категорически отказался давать показания против меня. Отцовская порода дала себя знать. Этим он даже новые подозрения на меня навлек. Адвокатесса прямо так и спросила, имела ли я интимные сношения с подсудимым. Что мне было делать? Я не отрицала, даже не напомнила, что это было три года назад. Суд приговорил его к принудительному лечению, а мне вынес частное определение. Пришло оно на работу, но у меня к тому времени уже был высокий покровитель. Он эту историю замял. До моего прошлого ему дела не было. Сам видел, что не девочка. А в других отношениях я его вполне устраивала; тогда, по крайней мере.

Ты догадываешься, Секундочка, о ком я говорю? Да, да, о моем нынешнем. Может быть, и он теперь уже прежний, похоже на то ( смотрит на часы). Я вот который год ломаю голову, что он за человек, и невдомек мне, хоть ты тресни. Одно могу сказать: современный он человек и отнюдь не старомодный в отличие от… кое от кого. Это-то и страшно, Секундочка моя! Никогда не знаешь, чего от него ждать. Он, действительно, не придал никакого значения той истории с мальчишкой, а застал меня однажды, когда я слушала по радио того… помнишь — «Экзистенция в социуме»… так, поверишь ли, рвал и метал. Дескать, мало того, что я не забыла своего прежнего, я вражеские голоса слушаю, значит, сама к нему за рубеж собираюсь, а у меня допуск, чуть ли не государственной изменой это пахнет. Дескать, не только ему я мысленно изменяю, но и Родине. Как будто он моя Родина. А сам, небось, ни одной зарубежной командировки не пропустит, месяцами там торчит и такие анекдоты рассказывает в своем кругу… Ну да ладно.

Мне все равно не собрать на него столько материала, сколько он на меня собрал. Не знаю, кого он любит: меня или материал, на меня собранный. Без компрометирующего материала он бы до меня не снизошел, но боюсь: если материала накопится слишком много, он меня тоже бросит. Я для него материал. Весь мир для него — материал. Он же отвергает в принципе высокие материи. Мир материален, потому что всё в мире — материал, из которого он делает всё, что считает нужным, то есть одно: карьеру. Кара — карьера, карьера — кара. Что ты каркаешь? Где ты это вычитала? Опять цитата? Твоя проклятая память напичкана цитатами. Сама ты цитата! А ты, Секунда, ты не цитата? Основная функция совести — цитировать. И с отвращением читая жизнь мою… А у него есть совесть, как ты думаешь? Есть ли совесть у современного, отнюдь не старомодного деятеля? Знакомы ли ему змей сердечной угрызенья? Вряд ли… Он может беспокоиться, тревожиться за свое положение, но мучиться совестью? Не представляю себе… Для него нет греха, только ошибка. Он ни в чем не уверен, отсюда его самоуверенность. А ты уверена, что ты не ошибаешься? Хорошо ли ты его знаешь? Мне ли не знать его? Он был моим научным руководителем. Он показал мне, что такое научная работа. Несколько вариантов моей диссертации забраковал, несколько диссертаций, в сущности. А почему забраковал, ты помнишь? Потому что они устаревали. А почему они устаревали? Потому что их данные успевал использовать он. Я-то знаю цену его достижениям. Даже иностранцам научился пускать пыль в глаза. Весь мир для него — материал, а материал — это пыль, которую пускают в глаза, так что глаза в свою очередь становятся материалом, то есть пылью для других глаз. Нет, он не промывает мозги, он их пудрит, и от мозгов остается пудра. Вот вы покупаете патенты? Знаете ли вы, что вы покупаете? Спросите меня. Да, небольшим количеством топлива он приводит в движение мощные агрегаты, это выглядит очень эффектно и привлекательно, а вы знаете, во что обходится такое топливо? Не верьте его сметам, его экономика экономна только на бумаге, фактически все это стоит дороже в десятки, в сотни раз даже в денежном исчислении, не говоря уже о человеческих жизнях, включая мою и ту, что во мне. А вы знаете, с какой легкостью воспламеняется это небольшое количество топлива и какими пожарами грозит? А вы знаете, как оно взрывается? А вы знаете, какую коррозию оно дает и с какой быстротой от него изнашиваются механизмы? Я уже не говорю о том, как оригинально оно отравляет воздух, Я сама исследовала его отравляющий эффект, так сказать, для души, и я ужаснулась, но промолчала. Почему промолчала? Да потому, что я тоже материал, я пыль, которую он пускает в глаза другим. Возраст подводит его.

А ведь у него такое будущее. Он мог бы возглавить институт, но предпочитает оставаться ведущим научным сотрудником, генератором идей, это выгоднее, и ответственности меньше. Вот чего он не любит: ответственности. Поэтому он и меня бросит, рано или поздно. А сейчас рано или поздно? И то и другое. Единство противоположностей. Когда все это начиналось, я уже отлично усвоила: среди научных сотрудниц у него всегда есть приближенная. Он использует ее материал в своих трудах и в постели… для верности. Таков его метод руководить коллективом. Я знала нескольких моих предшественниц, не всех, конечно, но в количестве, вполне достаточном, и все-таки была польщена, когда он приблизил меня к себе. Я знала, что с ним я сделаю диссертацию и сделала ее. Не поздно ли? Рано или поздно? Но вы не думайте, это был не только расчет; в конце концов, я привязалась к нему, полюбила, если хотите, даже теперь люблю, что греха таить. Нужно же кого-нибудь любить, нужно же… Скажите, вы знаете, что такое женское одиночество? Конечно, вы слышали: в больших городах существует такая социально-психологическая проблема. Но вот кончается рабочий день, я выхожу на улицу, и я никому в мире не нужна. Если б знали вы, как мне дороги эти тихие вечера. А выходные, а праздники, когда и библиотека закрыта, а в кино, в театры я стесняюсь ходить одна, мне кажется, на меня косо смотрят, косо смотрят, кисейная ты киса. Вот и кисни дома, читай, читай до одури. Можно записаться в кружок современного бального танца. Конечно, противно, когда к тебе прикасается всякая сволочь, но все-таки и это какое-то внимание, кобенишься под музыку, и все-таки ты не одна, вернее, не одна ты одна… Не одна ты одна! Cest le mot. А потом едешь домой на такси и рада, если водитель снизойдет до того, чтобы подняться к тебе в квартиру. Снизойдет, чтобы подняться! Можно ли ниже пасть, голубушка? Но до тебя снисходил водитель собственной машины, твой руководитель, и ты стала его машиной, безотказной в лаборатории и в постели. А ты помнишь, моя хорошая, чем кончается женское одиночество? Услышь меня, хорошая, услышь меня, красивая! Оно кончается тем, что убиваешь своего собственного ребенка, до того беззащитного, что ему даже родиться не дают, вот почему женское одиночество никогда не кончается.

Я слышала, Папа Римский сказал, будто противозачаточные средства и душегубки — явления одного порядка и аборт самое обыкновенное убийство. Да, вы правы, святой отец, о как вы правы, тысячу раз правы! Смотрите! Перед вами преступница. Меа culpa. Я не просто убивала, я совершала преступление против человечности: я занималась геноцидом. Он сказал: кто сам без греха, пусть первый бросит в нее камень. Что же вы медлите? Где ваши камни? Я скажу «спасибо» за каждый камень, брошенный в меня. Неужели я даже камня не стою? Нет, постойте, не расходитесь. Вы сами не без греха. Ты, ты, ты виновна в том же, а если виновна ты, то не одна же ты виновна. Он сказал: не судите, да не судимы будете! Как же вы смеете судить меня? Святой отец, вы мой соучастник, вы толкаете меня на детоубийство вашей правотой. Ваша правота входит в систему, которая перемалывает мое семя. И вы тоже, святой отец, вы тоже. У вас ведь нет детей, вы благоразумно выбрали безбрачие, но признайтесь: не делала ли женщина аборта от вас? Вы не удостаиваете меня ответа, и вы опять правы, Допустим, лично вы безгрешны в этом отношении, но тогда не заморили ли вы в себе семя, вверенное вам Богом для женщины? Это не геноцид, святой отец? Вам возражают, мол, бесконтрольная рождаемость тоже приведет человечество к гибели, но в этом вопросе, святой отец, я на вашей стороне. Нельзя спасать человечество ценой человеческой жизни. Вы правы, святой отец, но вам мало прощается, потому что вы мало любите — не в этом ли ваша непогрешимость? — а миру ничего не нужно, кроме любви. Бог есть любовь, не забудьте, святой отец, и Бог прощает. Но Бог прощает, потому что я не прощаю себе. Я выношу себе смертный приговор и привожу его в исполнение. Молитесь за мою бедную душу на Духов день, когда можно молиться за самоубийц, но это не самоубийство: я лишь привожу в исполнение приговор вашей правоты. Не был же самоубийцей Сократ, когда пил цикуту, а я сократичка. ( Бросает в рот пригоршню таблеток, выплевывает их.) Нет, постойте! Бросьте в меня лучше камень, умоляю вас! Я же не одну себя казню, я убиваю невинную жизнь, которая теплится во мне. Возьмите это на себя, бросьте в меня камень! Я не хочу выпихивать новую жизнь в мир, где детей загоняют в казармы и старая блядь вроде меня учит их блуду вместо любви, чтобы очередного наркомана направляли на принудительное лечение. А можно ли перенести без наркоза операцию этой жизни? Нет, погодите! Кто знает, может быть, именно я ношу в себе зачаток новой человечности, более чистой, более мудрой, истинно любящей. Всякое зачатие — непорочное зачатие, слышите? Оно становится порочным лишь тогда, когда оно насильственно прервано.

Боже мой! Почему он не едет? Как я рожу без него? Всю жизнь я боялась родить… без него. Ребенок без отца — это извращение естества. У тебя, Господи, и то был Иосиф. Врешь! Ты не рожала потому, что ты писала диссертацию. До сих пор у тебя было время блудить, но не было времени рожать. Теперь ты защитила диссертацию, ты Ненуль, так попробуй роди! Нет, ты именно нуль, ты нуль без палочки, а палочка у него. Палочка-выручалочка. Ты живешь из-под палочки, ли-ли-ли, ля-ля-ля. Ты морально устарела, понимаешь? Твоя диссертация давно утратила то значение, которое ты ей приписывала. Кому ты нужна со своей степенью в условиях полного хозрасчета? Ты нерентабельна, Ненуль! Ты пройденный этап. Теперь Нора подготавливает его очередное рентабельное открытие, а тебя лучше сократить, чтобы не болтала лишнего. Да, но они не имеют права сократить беременную. Да, но твоя беременность официально не зафиксирована. Ты не оформляешь декретный отпуск, пока твои отношения с ним не оформлены, а он еще не разведен. Дети у него уже есть. Взрослые дети. Правда, новый ребенок ему нужен, это точно, нужен, чтобы доказать свою неувядаемую молодость, свою жизнеспособность, свою продуктивность, в конце концов. Слышишь ты, деточка, слышишь ты, мой брюшнячок! Ты тоже пыль, которую он пустит в глаза общественности. Кстати, поручишься ли ты, Секундочка, что Нора не беременна? Это будет еще эффектнее и, следовательно, эффективнее. Она ведь моложе тебя. А ты морально устарела. Куда ты годишься? Что же, посмотрим, куда я гожусь. Я тоже сбрасываю платье, как роща сбрасывает листья (сбрасывает платье). Вот она я дубликатом бесценного груза: читайте, завидуйте!

( Танцует, напевая мелодию зонга «Скорбный лик».) А у меня еще хорошая фигура, не правда ли? Фиг тебе, фигура. А вы такой приятный кавалер. Еще бы. Ваша специальность — ковы. Вы дьявол, если не ошибаюсь? Молчанье — знак согласья. Зачем вы посетили меня в этот вечер? Моя душа ничего не стоит, даже вы ее не купите. А мое тело вам не нужно, вы же бесплотны, вы бесплодны… из принципа. Или вы запаслись чужим семенем для меня? Напрасный труд! Мне своего хватит. А вы хорошо танцуете. Это я совсем разучилась танцевать. Всё диссертация, диссертация, знаете ли. Диссертация и ваше общество на десерт. Ну, не сердитесь, не сердитесь, я пошутила. Вы инкогнито, вы инкуб, я инкубатор. Значит, вы только что были суккубом, чтобы раздобыть его сперму, чтобы я сделала очередной аборт… от вас. Аборт всегда от лукавого. Скажите, когда вы были суккубом, вас не Норой звали? Суккуб, суккуб… Сука, а не суккуб. Сгинь, проклятый! ( Накидывает халат.) Знаешь, а твоя беременность еще не заметна. Не ошибаешься ли ты? Может быть, обойдется… без аборта? Лучше нянчить папиросу, чем ребенка пеленать. Ты воображаешь, что можешь родить живое существо, сократичка несчастная? После всего того, что ты над собой сделала? Фиг тебе, фигура! Ты ничего не родишь, кроме Секунды. Ты сама секунда, увечие века. Весь вечер ты зовешь на помощь, и никто не отзывается. Никто еще не родился, и сама ты не родилась. ( Кричит в зрительный зал.) Слышите? Вы все не родились! Я ваша бездетная мать; я не родилась, потому что не желаю родиться! ( Свет гаснет. Слышится шум подъезжающей машины. На стене появляются отсветы фар.) Он возвращается. Быть не может! Значит, всё пустяки! Он просто задержался, а я навоображала. Бог знает что. Это же так естественно в моем положении. ( Бросается вон из комнаты.) Папоротник зацвел! Папоротник зацвел! Папоротник зацвел! ( Фары ярко освещают пустую комнату, потом все гаснет.)

1983–1999