Чтение онлайн

Обрабатывать раненых в укрытиях стало полегче: мы не так мерзли, послушнее становились пальцы рук, быстрее поддавалось ножам оттаявшее обмундирование.

Ох, как памятны тогдашние холода! Ох, как памятен тогдашний пронизывающий ветер! Бойцы старались без крайней необходимости не высовываться из окопов, в землянки набивалось народа - не продохнуть, оставленные в стрелковых ячейках наблюдатели сменялись каждый час, а то и каждые полчаса.

Меня мороз донимал люто. Ни полушубка, ни ватника, ни валенок небольших размеров на складах не нашлось. Я вынуждена была ходить в шинели и кирзовых сапогах. Спасаясь от холода, обертывала тело под гимнастеркой и ноги поверх портянок газетной бумагой, старалась непрерывно шевелить пальцами. Но они все равно мерзли ужасно, и, находясь в укрытии, я при первом же удобном случае снимала сапоги, растирала ступни спиртом, грела их у огня.

В середине декабря улыбнулась удача: лейтенант Адамов раздобыл ватные брюки сорок шестого размера. Я укоротила их, ушила в поясе и, надев обнову, почувствовала себя наверху блаженства.

В те холода, в разгар боев, произошли в моей жизни два знаменательных события. В десятых числах декабря капитан Юрков вручил мне от имени командования орден Красной Звезды, к которому я была представлена за октябрьские бои. А 20 декабря утром пришел замерзший связной от заместителя комбата по политчасти и объявил, что к 17 часам следует прибыть на КП батальона: будут вручать партийные билеты.

– Табачку не найдется, доктор?
– спросил связной.
– Погреться! Все роты обошел, к вам напоследок. Да, товарищ старший лейтенант наказывали почиститься, подшить чистый подворотничок и побриться.

Дуся прыснула, связной спохватился:

– Виноват, вам можно не бримшись!

И сам рассмеялся:

– Всем одно говорю, ну и примерзло к языку.

Офицерам полагался папиросный табак в пачках, я не курила, но табак получала и раздавала раненым. Связные знали, что табак в медпункте водится, и не упускали случая угоститься. Обычно я им насыпала на закрутку, но нынешнему связному отсыпала целую пригоршню!

Собираться на КП начала в третьем часу: согрела воду, умылась, смазала раздобытым у шоферов солидолом кирзовые сапоги. Увы, солидол от мороза мгновенно застыл, на голенищах и головках образовались белесые натеки, растереть, размазать которые не удалось. Настроение испортилось: ну что такое, торжественный день, праздник, а сапоги безобразные!

Дуся утешила:

– Темнеет рано, никто и не заметит.

От медпункта до КП батальона всего триста метров, и, хотя иной раз приходится на этих метрах полежать, пережидая огонь врага, дорога не бог весть какая длинная. А все же передумала я за эту дорогу немало...

Вспомнила Николая Островского и его героя - несгибаемого, непримиримого ко всякой фальши и подлости Павку Корчагина... Своих старших товарищей по строительству Джезказгана... Умершего на моих руках комиссара Бахолдина... Политрука Татаринова... Десятки других коммунистов, которых знала и которые не щадили себя...

Сегодня мне вручат партийный билет. В глазах всех людей я буду теперь такой же чистой и бесстрашной, как Корчагин. Такой же мужественной, как Бахолдин. А есть ли во мне такая чистота, такое мужество? Готова ли я всегда заботиться сначала о благе Советской Отчизны, о благе людей, о деле партии, а потом уже о личном покое и благополучии? Хватит ли душевных и физических сил?

Эти мысли тревожили, от них нельзя было отмахнуться. И тогда я сказала себе, что, вступив в партию, воспитаю в себе чистоту Павки Корчагина и мужество Бахолдина. Не дам себе поблажки ни в чем! Не пощажу себя ни в чем!

Возле землянки, где обитали комбат и старший лейтенант Макагон, заметила группу офицеров и солдат, скучившихся возле невысокого худощавого офицера. Этим офицером оказался заместитель командира дивизии по политической части полковник Иван Алексеевич Шкуратов. Он рассказал, что кольцо окружения вокруг фашистской группировки в Сталинграде фактически замкнуто, армия фон Паулюса отрезана от остальных гитлеровцев.

Шкуратова спросили о втором фронте. Иван Алексеевич, усмехнувшись, ответил, что на союзников надейся, а сам не плошай и что, по его мнению, теперь, когда фашистам очень худо, сроки открытия второго фронта наверняка приблизятся. Люди рассмеялись.

Подошли запоздавшие товарищи из пятой роты, и всех нас пригласили в землянку. Вместе со Шкуратовым и замполитом батальона туда набилось четырнадцать человек: яблоку негде упасть!

Шкуратов говорил о нынешнем, торжественном для каждого из собравшихся дне, совпавшем с решительными боями по разгрому гитлеровцев в Сталинграде. О великом подвиге советских воинов и всего советского народа, не только выстоявшего в кровавой битве у Волги, сокрушившего отборные дивизии врага, но и положившего начало полному и окончательному разгрому фашизма.

Потом нас вызывали к столику, где лежали партийные билеты. Шкуратов поздравлял каждого с высоким званием члена партии, желал благополучия, здоровья, успехов в ратном труде, крепко пожимал руку. Обращаясь к новым членам партии, выразил надежду, что в предстоящих боях с захватчиками мы будем достойны высокого звания коммуниста, станем бить гитлеровцев до полного уничтожения.

От нашего имени выступил сержант из второй роты: забыла его фамилию. Он заверил командование и политотдел дивизии, что никто из нас не пощадит жизни ради победы над заклятым врагом человечества - фашизмом, будет с честью носить высокое звание члена партии...

Вышли из землянки в полной темноте. Мороз к ночи стал сильнее, ветер сек лицо, норовил свалить с ног.

Изредка взлетали ракеты, тишину нет-нет да и вспарывали пулеметные очереди. В небе, высоком и черном, холодно переливались звезды. Сначала люди шли вместе, потом стали расходиться - каждый своей тропочкой.

Осталась я одна. Шагая по скрипучему снегу, все пробовала рукой: тут ли партбилет? Дуся Рябцева, едва я вернулась, попросила показать его. Я показала, не выпуская из рук. Дуся не обиделась.

Оставались считанные дни до нового, 1943 года. В одну из ночей Отдельный учебный стрелковый батальон, взаимодействуя с левофланговыми подразделениями 299-го стрелкового полка, предпринял атаку вражеских позиций. Подползшие под покровом темноты близко к фашистским окопам и траншеям роты сумели после короткого огневого налета быстро преодолеть те полторы сотни метров, что еще отделяли их от противника.

Капитан Юрков переместил наблюдательный пункт батальона в первую вражескую траншею, когда та еще не была полностью очищена: не хотел терять пульс боя, быстро установил связь с артиллеристами, уверенно отразил попытку фашистов вернуть утраченные блиндажи л окопы.

Орудия и минометы еще вели огонь, когда прибежал связной Юркова:

– Доктор, капитан ранен!

– Где он?

– Там, на наблюдательном!

Перекидывая через плечо санитарную сумку, я спросила, куда ранен комбат и насколько серьезно. Связней ответил, что осколком мины или снаряда Юркову раздробило кисть левой руки.

Бежали через поле с глубоким снегом, где там и тут лежали тела убитых, взметывались фонтаны разрывов, проплывали огоньки трассирующих пуль. Добрались до нового НП через полчаса.