Чтение онлайн

Хотя ослабление советской исторической цензуры после смерти Сталина в 1953 г. дало много ценной информации о досталинском периоде, тема Бухарина до сих пор остается официально запрещенной и искаженно трактуемой. Даже после того, как (цитирую из биографии Троцкого) «огромный груз клеветы и забвения» — результат двух десятилетий сталинской брани — был отброшен, значительная часть жизни Бухарина все еще остается в тумане; процесс ее реконструкции, как уже было отмечено другими исследователями, иногда напоминает работу палеонтолога. Так, например, мы очень мало знаем о личной жизни и частных высказываниях Бухарина и других старых большевиков, отчасти из-за их обычной сдержанности, когда дело касалось подобных тем, отчасти потому, что их постигла при Сталине общая роковая судьба. Достаточно сказать, что из всех основоположников Советского государства, за исключением Ленина, только один Троцкий оставил подробную автобиографию и не тронутый цензурой личный архив.

Я полагаю, что в этой книге удалось собрать все те материалы о Бухарине, которые сейчас доступны. Тем не менее эта книга, безусловно, не может претендовать на то, чтобы быть последним словом. Когда советские историки получат возможность свободно изучить и описать историю создания Советского государства и деятельность его основоположников, материал этой книги, вероятно, дополнится, а некоторые ее положения потребуют пересмотра.

За всем хорошим, что есть в этой книге, лежит большая и сложная работа, затронувшая многие темы, и немыслимая без великодушной помощи друзей и коллег.

Я хочу выразить глубокую благодарность и признательность всем тем, кто в течение семи лет помогал мне в моем исследовании. Если что-то в моей книге не так, то это не благодаря их помощи, а вопреки ей.

Больше всего я обязан Роберту С. Такеру, который свыше десяти лет был моим учителем, другом и коллегой. Он ознакомил меня с советской политикой и помог мне стать критически мыслящим исследователем; он неоднократно отрывался от собственных исследований, чтобы прокомментировать мою рукопись. Без его вдохновляющей и ободряющей поддержки книга не была бы написана.

Четверо других историков — Джордж Интин, Александр Эрлих, Лоурен Грэхем, Джон Н. Хазард — прочли всю рукопись или большую ее часть. Каждый из них консультировал и корректировал меня по многим вопросам, причем всякий раз терпел мое упрямство, когда речь шла о том, чтобы изменить или улучшить ту или иную мысль. Роберт Конквест, Зденек Дэвид, А. Г. Леви, Сидни Хайтман, покойный Б. И. Николаевский, Роберт М. Слассер регулярно отвечали на мои вопросы и великодушно делились со мной своими глубокими знаниями.

Я особо благодарю моего друга Уильяма Меркли, который замечательно воспроизвел из старых изданий некоторые фотографии, включенные в мою книгу, а также моих издателей Ангуса Кэмерна и Эда Виктора, которые руководили мною при составлении многочисленных приложений. Добавлю, что в течение нескольких лет мне помогали собирать и обрабатывать материалы для моего труда Присцилла Буа, Мэрвин Деков, Лорна Гиз, Марго Гранитсац, Бриджит Ингемасон, Норман Московиц, Томас Робертсон, Энтони Тренга и Карл Уолтер.

Работая над книгой, я получал финансовую помощь от различных институтов. Исследовательский институт проблем коммунизма при Колумбийском университете дал мне возможность развить мою докторскую диссертацию в более широкое и полное исследование. Я приношу благодарность коллективу ученых и директору этого института Збигневу Бжезинскому за поддержку уже на ранней стадии работы. Я пользовался также дополнительными субсидиями от Американского совета научных обществ, Центра международных исследований Принстонского университета, Совета по международным и региональным исследованиям и Комитета по исследованиям в области гуманитарных наук. (Оба при Принстонском университете). Я хочу также поблагодарить Русский институт Колумбийского университета и его директора Маршалла Д. Шульмана. предоставившего мне возможность участвовать несколько лет в их научной жизни, а также Хаутонскую библиотеку Гарвардского университета за допуск к архивам Троцкого.

Отрывки из моей книги появились ранее в журналах «Совьет стадис энд политикал сайенс куотерли» и в сборнике, «Революция и политика в России; очерки памяти Б. И. Николаевского» (издано Александром и Жанет Рабинович; Блумингтон, Индиана, «Университи пресс», 1972). Я признателен издателям за разрешение привести здесь эти материалы.

И наконец, я должен не только горячо поблагодарить Ленн, Эндрью и Александру, но и принести им сердечные извинения за то, что они так долго терпели меня с Бухариным и так долго оставались без меня.

С. Ф. К.

Нью-Йорк, декабрь 1972 г.

Исторической неизбежности не бывает — альтернативы возможны всегда. И тем не менее, когда я начинал работать над этой книгой в середине 60-х гг., авторы научных трудов, посвященных советской истории, как на Западе, так и в СССР, исходили в большинстве своем из того, что реальной альтернативы сталинизму не было. Западные и советские историки придерживались тех или иных вариантов этого положения по разным причинам и с использованием разных приемов доказательств, но с одинаковой настойчивостью. Либо политика Сталина, начиная с насильственной коллективизации в 1929–1933 гг. и кончая двадцатилетней системой массового террора и лагерей, являлась неизбежным следствием характера большевистской партии и большевистской революции, либо все это было необходимо для модернизации отсталого крестьянского общества. Западные и советские ученые оказывались пленниками историографии без альтернатив даже несмотря на то, что альтернативы сталинизму имели долгую традицию в политике коммунистов. Традиция эта тянется от дискуссий среди большевиков в 20-х гг. к поискам иных путей к социализму коммунистическими партиями Восточной и Западной Европы после смерти Сталина в 1953 г.

Позицию представителей советской историографии объяснить легко. В течение долгого сталинского правления любые идеи о возможности других вариантов считались преступным заговором. Каковы бы ни были личные взгляды советских историков, они были вынуждены превозносить главный принцип сталинизма — утверждение, что Сталин с его политикой был единственным правомочным продолжателем большевистской революции и единственным воплотителем коммунистической идеи. В начале 60-х гг. антисталинская кампания, проводившаяся Хрущевым, поколебала это навязанное единодушие взглядов; но даже тогда советские историки могли писать об исторических альтернативах только иносказательно. Жесткий режим, установившийся после Хрущева, положил конец даже этим ограниченным попыткам пересмотра прошлого — по крайней мере, в официальных публикациях. Критический анализ сталинизма перешел в конце 60-х гг. в сферу неподцензурных изданий, известных как самиздат, и только там смогла возникнуть откровенная дискуссия об исторических альтернативах между советскими исследователями {13}.

Западный взгляд на сталинизм как на единственно возможное продолжение большевизма был сформирован не цензурой, он установился как бы по общему согласию. Некоторые ученые подчеркивали политический характер первоначального движения, другие — необходимость быстрой модернизации. Одни оказывались под влиянием, казалось бы, неумолимой логики в советской истории после 1917 г., поддавались назойливому нажиму сталинской идеологии, в то время как другие, в соответствии с духом «холодной войны», с готовностью подтверждали, что сталинизм поистине был воплощением коммунизма. В результате западные специалисты, за редкими исключениями, тоже много лет интерпретировали советскую историю как продолжающееся, даже неизбежное развитие единой политической традиции, достигшей своей кульминации в сталинизме.

Этот тезис «преемственности», как я называл его в других работах {14}, начал утрачивать свою популярность среди западных и советских специалистов одновременно в 60-х гг. Идея несталинистской альтернативы советской истории начала постепенно возникать или, я бы сказал, возрождаться, и это способствовало благосклонному приему, который был оказан этой книге при ее издании в 1973 г. и затем при переводах на другие языки. Я старался написать книгу, которая была бы не только биографией Бухарина, но и историей рассматриваемого периода, и оба эти аспекта вызвали читательский интерес. В то же время в некоторых других кругах были высказаны решительные возражения против проводившейся мною мысли о том, что идеи и политика Бухарина в 20-х гг., отстаивавшие более мирное, постепенное движение в направлении модернизации и социализма, были реальной альтернативой сталинизму.