Чтение онлайн

Эскадры туда по желанию государыни отправлялись ежегодно, она даже собиралась купить у неаполитанского короля островок, Линозу или Лампедузу, чтобы поставить там базу для русского флота — нужно же где-то отдыхать при переходах из Балтийского моря в Черное и обратно. Шесть лет назад побывал в Италии и Михайлов.

Уж как там было на самом деле — знал лишь он один, а Родьке рассказывал, что вся эскадра, попав на Балтике в жесточайшую бурю, маялась морской болезнью, разумеется, кроме него, Михайлова.

— И коли тебе предложат лечиться горячим шоколадом — ты такого советчика гони в шею, — поучал Михайлов. — Наши гардемарины все запасы шоколада вмиг извели, и что? Отдали морским гадам на пропитанье. Тут одно есть средство — именуется привычкой. И то не всегда помогает.

— Как это — не всегда? — удивился Родька.

— Зависит от того, на каком ты судне. Если, скажем, освоился на крупном, типа «Ростислава» и не маешься, а перейдешь на какой-нибудь катер — тут-то тебя и припечет.

Михайлов был благодарен слушателю за вопросы — пока говоришь и вспоминаешь, боль в ноге вроде бы утихает.

— А какие в Италии женщины? — напрямик спросил Родька.

Вопрос о женщинах волновал парня чрезвычайно — после почти монастырской жизни в стенах Морского корпуса он сразу попал на борт «Мстиславца», где, разумеется, дам не водилось. Так хотя бы поговорить о них!

Михайлов хмыкнул. Похвастаться любовью итальянской графини было бы несложно — только у него случилось всего лишь небольшое приключение с булочницей, у которой он брал вкусную выпечку.

— Мне больше понравились португальские, — небрежно сообщил он, и это было чистой правдой. — Наши по сравнению с ними бледны, скучны.

И неожиданно вспомнилась та, что не была ни бледна, ни скучна, а напротив — весьма румяна и весела, а под румянцем — смугловатая кожа.

— Сгинь, рассыпься, нечистая сила, — мысленно пожелал Александре Михайлов и продолжал уже вслух: — Я знавал там молодую графиню с талией нимфы и с физиономией самой соблазнительной. Глаза у нее были черные, плутовские, а волосы — Колокольцев, у нас ты таких не увидишь. У дам была мода — носить их распущенными, и они достигали до пят, но представь мое удивление: когда графиня повернулась ко мне спиной, я увидел у нее на затылке узел, да какой! То есть к той длине, что была на виду, следовало прибавить по меньшей мере аршин!

— Так не бывает!

— Бывает, друг мой…

— Это шиньон! — объявил Родька. Имея моложавую сорокалетнюю матушку и двух сестер того возраста, когда уже стараются выглядеть дамами, он знал кое-какие затеи прелестниц.

— Нет, ты уж мне поверь…

— Алексей Иванович! Неужто вы те волосы распускали?..

— Ну… ну, не могу ж я тебе такие подробности говорить…

Это не было враньем, не было, разумеется, и правдой — а лишь искусным, отточенным хвастовством.

— А что итальянки? — осторожно спросил Родька.

— Итальянки, на мой взгляд, не так хороши, — признался Михайлов. — Я волочился от скуки за одной певицей, так она, веришь ли, не знала грамоты. Но пела прелестно. Однако жениться на итальянке и жить с ней в Италии нельзя — у них там престранные нравы. Там девицу из хорошей семьи отдают в монастырь, откуда выйдя, она тут же отправляется под венец с женихом, которого нашла ей родня. Думаешь, эта неопытная жена станет сохранять ему верность долее двух недель? Ошибаешься!

— Как же про то сделалось известно?

— У них обычай — жена, едва из-под венца, окружена бывает поклонниками, из них выбирает одного, — он и становится ее узаконенным избранником, что ли, и зовется «чичисбеем». Муж ничего не может возразить — так принято. Что там между женой и чичисбеем на самом деле происходит — никто не знает, а только он ее сопровождает в театры и на гулянья, дарит ей цветы и сладости, ведет себя, словом, как нежнейший супруг. Вообрази, что ты, женившись на итальянке, заполучил себе в дом такого чичисбея! Да ты на второй день его пристрелишь!

Родька расхохотался.

— Нет, моряку такая ни к чему, — уверенно сказал он. — Моя будет такова же, как матушка, что батюшку по году и более из плаванья ждала. А итальянские вина? Так же ненадежны, как итальянские жены?

— Вин я там перепробовал немало, — похвастался Михайлов. — Они легки, пить их можно целыми кувшинами. Выпил, казалось бы, ведро — а захмелел чуть-чуть. Хотя, может, другие и пьянеют, меня-то вообще хмель ничуть не берет.

— А после прощального пира в трактире? — тут же напомнил Родька. — Когда вас под руки на «Мстиславца» привели и насилу на борт втащили?

— Ты видел это? — резко приподнявшись, спросил Михайлов.

— Видел.

— А кто меня вел?

— Алексей Иванович, я этих господ в лицо не знаю. Я забеспокоился, мало ли что… и я к вам потом в каюту заглянул. Может, укрыть или воды принести. Вы спали… а сундучок ваш с лоциями и картами открыт был… Я закрыл и задвинул на место…

Другого способа сообщить Михайлову, что два незнакомца, похоже, копались в его имуществе, Родька не придумал.

— Так. Начнем сначала. Два человека привели меня и подняли на борт, — задумчиво сказал Михайлов. — Их ведь не только ты видел, их наверняка видели другие люди.

— На «Мстиславце» очень мало народа осталось. Меня же в трактир не взяли, а наши тоже где-то гуляли! — имея в виду новоявленных мичманов, пожаловался Родька. — А куда мне было деваться?

— И все же? — голос Михайлова был строг.

— Шлюпку заметил вахтенный с бака. Но как она швартовалась, — не видел, — подумав, вспомнил Родька. — Концы кидали Егоров и Волков, они же штормтрап спустили… Их больше нет, Алексей Иванович…

— Плохо. Нужно найти тех, кто привел меня в каюту. Ты можешь выходить из дома?

— Могу-то могу…

— Доехать до порта на извозчике? Узнать, где теперь «Мстиславец»?

— Да! Могу!

Сказав это, Родька знал, что убегать из дому придется тайком от матери. Госпожа Колокольцева полагала, что лечить перелом костей можно только под крышей родного дома, не выходя даже на речной берег подышать воздухом.

— И вот что. Надо поискать одного человека на Васильевском. Принеси бумагу, перо, я адрес запишу. Это отставной мичман Владимир Новиков. Он с виду — простак простаком, но человек толковый. Смотри только, в его доме чувств не лишись. У него там крокодилы!