Чтение онлайн

Говорят, что совхоз выкупили какие-то «чеченцы» (во всяком случае, южные люди) и за один год «все развалили». Стадо передохло в новогодние праздники, потому что все напились, никто скотину не кормил и не поил. Тут, как мне кажется, виноваты вовсе не «чеченцы», а вполне русские местные работнички – не «чеченцы» же должны были поить и кормить несчастных коров.

Подробностей я не знаю. На мой недоумевающий вопрос: почему же так выпело, это же для новых хозяев прямой убыток? – местные жители отвечают, что «они нарочно так сделали, хотят все загубить, а землю продать». Тут уж позвольте усомниться. На что годна эта земля и кому ее продавать? Она годна только для сельского хозяйства, если найдутся хоть какие-то работники. Для промышленного развития, как мы видим, местное население непригодно. Туризм (в виде баз отдыха, подобных моркуновской) возможен в курортных местах, там, где есть озера. В Покровье, заметим, озера нет. Так что купить эту землю можно только с целью ведения сельского хозяйства, больше я просто не могу придумать никакого применения. А тогда «чеченцы» или им подобные и есть конечные покупатели. Значит, чтобы деньги не пропали, они должны будут как-то развивать это хозяйство. Наверное, привезут новых работников с юга, и постепенно эта территория поменяет состав своего населения. Альтернатива одна – превратиться в «пустыню» и зарасти тайгой. Больше вариантов я не вижу.

В «курортных местах», вблизи озер, деревни действительно понемногу превращаются в дачные поселки, обслуживающие Москву и Питер. Собственно, это очень важная социальная функция – предоставлять рекреационные возможности для жителей столиц, место для выращивания и воспитания в контакте с родной природой детей, частично даже для ведения небольшого подсобного хозяйства (чаще всего огородного) для некоторых семей.

Во время всякого рода экологических катаклизмов, например, когда вокруг Москвы горят леса и город наполняется дымом (как это было в 2010 году), нагрузка на здешние деревни огромная. Только в нашей маленькой деревушке в пиковые моменты собирается до тридцати-сорока детей разных возрастов и больше двухсот человек взрослых. При этом Моркунов со своим небольшим гостиничным хозяйством в день получал до пятидесяти звонков от все новых и новых желающих у него поселиться и вынужден был им отказывать – постояльцами было занято решительно все, вплоть до недостроенной бани и чердаков.

Там, где есть проезжая дорога (на «той стороне»), нагрузка еще больше. Там стоят постоянные дачи всей н-ской элиты и плюс к тому многих жителей Москвы и Питера. Цена на участки в хороших местах, у озера и в поселках с проезжей дорогой, весьма солидная – до двух тысяч долларов за сотку, практически как в ближнем Подмосковье. Участок с домом еще дороже. Например, в нашей деревне хороший участок с домом может быть продан, например, за шестьдесят-семьдесят тысяч долларов. Правда, хороший новый бревенчатый дом на некотором отдалении от воды, как у наших «новозеландских» эмигрантов, второй год не могут продать за три миллиона (сто тысяч долларов по нынешнему курсу). А Петр Сергеич уже три-четыре года ищет покупателей на свой шикарный участок и большой дом за шесть миллионов (двести тысяч долларов) и, по общему мнению жителей деревни, не найдет, потому что перегнул палку.

Как говорят, наша Д-ская местная власть объявила, что одним из направлений экономического развития района должен стать «экологический туризм» – что-то вроде небольших частных баз отдыха, подобных той, что создал у себя Моркунов. Не знаю, насколько это правда. Но, в принципе, для приозерных районов это разумно, хотя требует, по нынешним вкусам «туристов», все-таки довольно приличных инвестиций и какого-никакого обслуживающего персонала, с которым, как известно, очень плохо.

Местным жителям это не очень нравится, они говорят: «Все загадят» – и решительно не хотят подвинуться, чтобы дать жизненное пространство другим.

Как мы знаем, моркуновское предприятие тоже было встречено некоторыми жителями деревни в штыки. Отчасти это понятно. Действительно, многочисленные приезжие легко могут загадить великолепное первозданное место. В Булавино пока очень чисто, надо отдать должное нашим фермерам, они тщательно убирают мусор и следят за своими постояльцами. Но уже когда едешь в магазин в Задольское, то после булавинской чистоты получаешь прямо-таки шок: окурки, осколки, банки везде. Могут загадить, это правда. На мой взгляд, если уж и правда развивать это экономическое направление в наших краях, то властям начинать надо именно с налаживания систематической уборки территории. Иначе край просто потеряет свою «экологически-туристическую» привлекательность, и на этом все и кончится. Хотя я очень уж сомневаюсь, что дело дойдет до каких-то активных действий.

Теперь о рабочей силе. На местное население в целом надежды нет. Губерния постепенно превращается в «пустыню» с точки зрения рабочей силы. Вымирают или спиваются последние старожилы, и, я думаю, через десять-пятнадцать лет не останется никого. Если есть тут кто-то молодой и непьющий, он любыми способами старается эту территорию покинуть. В сельском хозяйстве народ вообще категорически не хочет работать, даже если есть рабочие места с приличной по здешним понятиям зарплатой. Считается гораздо более желательным сидеть в сельсовете секретаршей с зарплатой в шесть-восемь тысяч, чем получать пятнадцать тысяч на моркуновской ферме. Аргумент простой: «Там же пахать надо, да еще на чужого дядю». Впрочем, даже секретарша из сельсовета горестно жалуется на свою тяжелую жизнь: «Они думают: ишь, какая зарплата хорошая, а тут все время чего-то надо и надо делать, никакого покоя, и думать много приходится, и из района на тебя орут все время».

Поэтому если есть какая-то экономическая перспектива у здешних мест, то, скорее всего, ее реализация потребует массового привлечения мигрантов. В Д. уже есть несколько предприятий (в том числе одна ферма), где работают узбеки. Строительство для дачников осуществляют во многих случаях молдаване или украинцы, как и по всей стране. Haш Моркунов тоже делал попытку привлечь в качестве рабочей силы таджиков, но неудачную, правда. Об этой истории расскажу подробнее.

Когда в очередной раз ферма осталась без рабочих, Моркунов поехал в Москву и где-то на уличной «бирже труда» договорился с двумя таджиками о том, что они приедут на пару месяцев на покос. Один из таджиков был совсем мальчик, лет семнадцати, причем совсем не говорил по-русски. Видимо, в первый раз в жизни уехал из дома на заработки. Второй был постарше и кое-как мог связать по-русски пару слов. Собственно, он и договаривался о трудоустройстве за двоих, а второму просто переводил то, что ему удавалось понять. При этом они не были ни братьями, ни друзьями, просто познакомились в Москве на этой таджикской уличной «бирже труда».

Итак, договорились, сели к Моркунову в машину и поехали. И чем дальше они ехали от Москвы, тем страшнее им становилось. Видимо, они как-то не совсем поняли, куда ехать и на что это похоже. А тут куда-то завезли в глухие леса, людей практически не встречается.

Большой плес, через который надо переехать, чтобы попасть в Булавино. Видно, бедным таджикам он казался океаном, который отрезал им путь на родину.

Когда настал момент переправы через озеро, младший таджик начал плакать. Потом мы, обсуждая эту историю, подумали, что, наверное, действительно для них это все выглядело совершенно ужасно. Они же не привыкли к этим безлюдным лесным чащам, огромным озерам, где не видно противоположного берега. У них на родине совершенно другие пейзажи. Плюс неизвестное, чуждое население, языка которого они не понимают. Неизвестно, что с ними тут могут сделать и удастся ли отсюда выбраться, если что. Представьте себе русского мальчика семнадцати лет, которого завезли далеко-далеко по бездорожью в таджикские горы, в какой-то кишлак в богом забытой долине, и предлагают ему пару месяцев пасти там баранов! Действительно, можно испугаться. А вдруг назад не отпустят? Закинут в какой нибудь «зиндан» и заставят жернов крутить до конца своих дней за миску баланды в день, и ведь никто не поможет, и бывали такие случаи!

Проезжая дорога на «той стороне», по которой два раза в день проходит автобус до райцентра. Если пойти по ней, то рано или поздно можно вернуться к маме в Душанбе.

Видимо, наш мальчик-таджик живо представил себе что-нибудь подобное. Во всяком случае, в Булавино они прибыли совершенно деморализованными. Мальчик лег на пол в рабочем общежитии и плакал не переставая, а второй таджик на ломаном русском все просил перевезти их обратно на тот берег, а до Москвы они как-нибудь и сами доберутся. Напрасно мы их чуть ли не всей деревней утешали, что никто их тут не обидит и что здесь у нас нестрашно и «ментов нету» (они еще очень боялись милиции, поскольку у них не было миграционной регистрации). Старший таджик под конец немного успокоился и сказал, что в принципе он сам не очень боится и готов попробовать поработать, но не может же он бросить своего молодого товарища, ведь он один точно пропадет! А молодой все никак не успокаивался, плакал и бормотал, что хочет уйти пешком к маме в Душанбе. Я очень его жалела и представляла себе моего Митьку, уехавшего на заработки в Таджикистан и попавшего пасти баранов в глухой кишлак. Мы спрашивали, есть ли у них деньги на дорогу до Москвы. Сказали, что есть двести рублей на двоих. Я, помнится, даже предложила им задержаться на два дня и положить мне плиточную дорожку за пятьсот рублей, чтобы были хотя бы деньги на дорогу. Но молодой даже слушать ничего не хотел. В конце концов Моркунов перевез их «на ту сторону» и показал, где находится автобусная остановка.

Интересно, что они до Москвы благополучно добрались. Мы узнали об этом следующим образом. У старшего оставался номер моркуновского мобильного телефона. И вот, примерно через пару недель, на этот телефон стали поступать звонки от каких-то таджиков, которые хотели договориться о работе на ферме. Ломаным русским языком Моркунову сообщали, что «я корова хорошо-хорошо умею! И сено косить сильно понимаю!» Наверное, наши таджики, доехав до Москвы, рассказали своим землякам о своих булавинских приключениях, и среди таджикских трудовых мигрантов нашлись желающие повторить эксперимент с работой на ферме. Но Моркунов уже к этому моменту как-то решил свою проблему с рабочей силой и отказался. Больше на нашей памяти он с таджиками не связывался.