Чтение онлайн

Для меня мои настоящие отец и мать – Пе и Эм, но с тех пор, как мы с Видаром в Стокгольме, нам не разрешают с ними видеться, потому что их арестовала полиция. А Ингар-Нино ездил к своим настоящим родителям. Они живут в Норвегии. Может, и мы с Видаром когда-нибудь туда отправимся.

Мы едем по городу, и я вижу много фотографий Пе и Эм. Листы бумаги наклеены на стены домов, на окна, но говорится в них одно и то же, можно без труда выучить наизусть. “Квидинги: убийство и культ смерти. Новая информация по делу Квидингов: детей из Витваттнета заставляли голодать и подмешивали им яд”.

И зачем люди вывесили столько одинаковых листков? По одному с каждым рассказом вполне бы хватило. Но в этом городе вообще много странного.

Удивительно, как много в Стокгольме стариков. Пока я сюда не приехала, самым старым человеком в моей жизни был Пе, а здесь каждый второй ходит, опираясь на палку, или их возят на стульях с колесиками.

Пе рассказывал о стариках и старухах и объяснял, почему над ними нельзя смеяться. Когда они становятся забывчивыми, у них в голове все путается, и они начинают разговаривать с людьми, которых другие не видят – например, с друзьями, которые давным-давно умерли. Они не виноваты. Некоторые считают, что разум покидает стариков, но на самом деле мозг нарочно затихает, чтобы дать место предчувствию Потустороннего мира. Человеческий мозг создан, чтобы объяснять земную жизнь, и это тяжкий труд, который не позволяет человеку видеть сердцем.

Стать старым, забывчивым и путаться в собственных мыслях значит стоять на пороге между двумя мирами. Мне кажется, это все равно, что мельком увидеть вечность и услышать приветливые голоса с другой стороны, где по тебе соскучились.

Я сижу в вонючей коляске и смотрю на стариков на улицах. Интересно, что случилось с моим мозгом, когда я приехала сюда. Может, и у меня мысли перепутались, потому что всему тому непонятному, что мне довелось увидеть, просто не нашлось места.

Из первой недели я не помню почти ничего – только множество лиц и машин, еще мы летели по воздуху. Меня рвало, и я много спала.

Но я помню, что Ингар-Нино все время был со мной, а Видар лежал в белой кровати, и к нему от какой-то машины тянулись провода.

Мне сказали, что у Видара синдром какого-то Дауна, поэтому он не как другие. Я не понимаю, что люди имеют в виду. Видар – он и есть Видар.

К счастью, жар у него спал, и мы едем к другу Нино. Нильс, Оливия и этот человек были очень добры к нам с тех пор, как мы сюда попали.

Все думают, что Луве – мужчина, но я знаю, что это не совсем так. Ингар-Нино тоже так думает, потому что мы говорили об этом, и он со мной согласен.

Луве – это и то, и другое, вот как деревья и цветы – не мужчины и женщины, а просто деревья и цветы.

Луве лучше других знает, как устроена голова. Он-она поможет нам понять новый мир и привыкнуть к нему, но мне этого не нужно.

Намерения у здешних людей, может, и добрые, но я не хотела, чтобы меня сюда привезли.

Я не просила об этом ни единого человека.

Наконец машина перестает фырчать и останавливается у большой двери, наполовину стеклянной, наполовину деревянной. В Стокгольме таких дверей много. А в Витваттнете окна проделаны не в дверях, а в стенах, там, где им и место.

Ингар-Нино указывает на высокий серо-зеленый каменный дом, который построен вместе с почти таким же серо-коричневым. У нас в Витваттнете были сарай и курятник; если бы их соединить вместе, вышло бы похоже. Хотя этот дом, конечно, гораздо больше.

– Луве живет здесь? – спрашивает Ингар-Нино. – Какой большой дом.

– Он не один здесь живет, – объясняет Оливия. – В этом доме много людей.

– А сколько? – спрашиваю я.

– Не знаю.

Вот еще одна странность этого мира. Когда я о чем-нибудь спрашиваю, люди говорят, что не знают ответа, или говорят, что на мой вопрос трудно или вообще нельзя ответить, пока я не узнаю множества новых для меня вещей, – тогда я пойму, о чем спрашиваю. Хотя я спрашиваю только о том, что прямо у нас перед носом.

Некоторые вопросы, которые я задаю, имеют не один ответ, а много разных.

Например, в Стокгольме повсюду пластины с картинками, очень похожие на ящик, который снился мне иногда в Витваттнете. Раньше я думала, что в таких ящиках живут люди. А оказывается, там живые картины, сделанные фотографическим аппаратом, текст и что-то, что называется “про-грамма”.

Когда я спрашиваю, что это за картины, мне всегда отвечают по-разному. Те-лик, нот-бук, эк-ран, а есть досочки, которые называются “сотовый”, будто их делают пчелы в улье. Когда я спрашиваю, для чего они, мне отвечают по-разному, и один ответ мало похож на другой. Вправду ли люди знают, на что смотрят? А смотрят они, кажется, дни напролет.

Мы выходим из машины, Нильс нажимает кнопки на двери дома, она пищит, жужжит и открывается сама. В Стокгольме это тоже обычное дело. Я уже спрашивала про такие двери, но не помню, что ответил Нильс, – помню только, что мне это показалось ужасно сложным. По крайней мере, он хорошо управляется с дверями, потому что они всегда открываются, а Оливии иногда приходится спрашивать у своего теле-фона, как быть. Телефоны – это пластины с картинкой поменьше, и через них якобы можно разговаривать с людьми по всему миру, даже в самой Америке.

Как и почти везде в Стокгольме, в доме Луве есть клеть, которую тянут между этажами вверх и вниз на веревках или цепях. Она называется лифт, и я помню, как каталась в такой клети, давным-давно или во сне.

Лифт небольшой, мы все не вмещаемся, и уезжают только Видар с Нильсом. Лифт смешит Видара, и его смех эхом разносится по дому.

Лестница ведет мимо множества дверей. Двери почти как в Витваттнете – деревянные, с настоящими ручками, и на них есть имена, некоторые странные, потому что за этими дверями живут люди из других стран, а не только шведы.

У двери наверху нас ждут Нильс и Видар. На двери написано “Луве Мартинсон”.

Оливия стучит, и Луве открывает.

Он-она что-то печет: пахнет сладко, вкусно.

Я делаю маленький глоток сока – ничего вкуснее я в жизни не пила. Стараюсь, чтобы стакана хватило надолго. У Видара и Ингара-Нино уже почти ничего не осталось, да и печенье на их тарелках кончилось.

У меня самой на тарелке три медовые вафли. Я откусываю кусочек и долго жую.

– Как вы думаете, мы с Видаром сможем повидаться с Пе? – спрашиваю я.

Луве сидит в большом мягком кресле. Кивает, склоняется вперед и складывает ладони, будто в молитве.

– Я вообще не понимаю, почему вас к нему еще не отвезли. Но я постараюсь устроить встречу.

Мы сидим в таких же креслах, что и у Луве. Кресло чудесное, в таком хочется сидеть долго-долго.

Луве что-то серьезно обдумывает.

– Я могу сказать, что вы с Видаром скучаете по отцу и матери и очень страдаете от того, что не видите их. Что вы можете заболеть, если вам не разрешат увидеться с родителями, а это очень плохо.