Чтение онлайн

18. Куда бы мы ни полетели, кто-то успел побывать там до нас.

19. Путешествовать медленно. Всю важность этого я впервые осознал, когда ехал по Бергенской железной дороге. Мне было тринадцать, я поехал навестить тетю. Так получилось, что меня отправили одного, и у меня не было с собой ни музыки, ни книги. Какое мучение для неусидчивого подростка, подумаете вы – и будете неправы. В те времена я был весьма усидчив. Когда у вас полные руки песка, вы далеко не сразу замечаете, как быстро он утекает сквозь пальцы. Итак, мы имеем усидчивого подростка. Но этот подросток ни разу в жизни не оказывался в ситуации, когда ему совершенно нечем заняться.

Поначалу мне это пришлось по душе. Я откинулся в кресле и наблюдал, как исчезает вдали городская застройка. Я был предоставлен самому себе – и пожилому мужчине, который спал на соседнем месте. Вскоре я обратил внимание на негромкое ритмичное посвистывание – оно раздавалось то ли из полуоткрытого рта, то ли из длинного морщинистого носа. Мне представилось, что именно так выглядит умирающий слон. Приложив усилие, я отвлекся от соседа и обратил взгляд на пейзаж за окном. Заняться было нечем. Ни прогуляться, ни почитать, ни подумать. Лишь разглядывать мир, проплывавший в прямоугольнике окна, словно на конвейере. Дома, поля, заводские трубы, железнодорожные переезды. Они появлялись и исчезали, помигивая, как будто я переключал каналы с помощью пульта. Бонусный материал: история о Норвегии.

Очень скоро до меня дошло, что расстояние работает как кривое зеркало: чем сильнее менялся пейзаж за окном, чем безлюднее он становился и чем нагляднее отражал наступление осени, тем отчетливее я ощущал, что и сам становлюсь другим. Я уже не был тем человеком, который страдал бессонницей, не ладил с одноклассниками и вел бесславную половую жизнь. В этом моменте, между журчащим ручьем и приподнятой завесой тумана, возник новый, усовершенствованный я. Если бы поезд остановился и я смог сойти, я в любой момент начал бы совершенно новую жизнь – горца, отшельника, святого, чье тело натерто пеплом, а борода спускается ниже пояса. Я мог бы.

Расстояние произвело во мне перемены, и они, хотя и оказались преходящими, подействовали быстро, как внутривенная инъекция. Торопиться было некуда. У меня не было ни малейшей возможности повлиять на эту поездку. Мне пришлось согласовать свой биологический ритм с железнодорожными путями. Я не мог разделить время пути на рабочие интервалы, не мог потратить его с пользой или впустую, как время урока или обеденного перерыва, у него не было направления и никакой иной цели, кроме как попасть из пункта А в пункт Б. Это было все равно что разглядывать корочку хлеба так долго, что она начала плесневеть у меня на глазах.

Позже я много путешествовал на поезде и всегда помнил того растерянного подростка. Я надеюсь, это помогает мне не использовать поездку как средство убить время.

20. Когда я рассказываю о своих путешествиях, люди всегда реагируют одинаково. У тебя, наверное, полно сувениров со всего света, говорят они.

Ни одного, отвечаю я. Для меня путешествие – это упражнение в отречении от всего лишнего. Единственное исключение – открытки. Их я отправляю сразу, они меня не отягощают, не занимают место в багаже. Если мне непременно хочется что-то из путешествия запомнить – определенный перекресток, или памятник, или выражение лица, – я описываю это на открытке и отправляю ее себе домой. А запомнив текст с открытки наизусть, я вкладываю ее в книгу, которую отдаю в букинистический магазин. И я снова свободен.

21. Что правда, то правда. М меня не обманула. Она разделила все наши вещи поровну: книги, мебель, посуду. Она даже оставила мне фотографии, на которых был я – правда, предварительно вырезав себя. Я забрал из квартиры восемь картонных коробок – ровно столько же, сколько принес с собой за три года и десять месяцев до этого. Расставаясь, мы пожали друг другу руки, и я вернул ей ключи.

Надеюсь, сказала М, ты не думаешь, что я тебя ненавижу. Просто ты инвестировал слишком много времени и чувств в наши отношения.

Инвестировал.

22. В детстве я часто лежал без сна. Смотрел на низкий скошенный потолок. Пытался различать в темноте формы и очертания вещей.

Отец спросил, с каким узором мне хочется обои. Я обдумывал свой ответ долго и тщательно. Спустя несколько дней я подошел к нему и подергал за рукав.

Карты, сказал я. Я хочу вместо обоев карты. Разные карты? Да, любые. Ему показалось, что это странное желание, но он разрешил. В бардачке машины и ящиках письменного стола было полно старых карт, которые он все равно собирался выкинуть. Когда все было готово, я мог, лежа в слишком большой для меня кровати, разглядывать разные части света, улицы в центре Осло, придорожные закусочные вдоль немецкого автобана, валлийские деревни, карту нью-йоркского метро, маршрут прибрежного похода в Северной Норвегии. Ночами я лежал без сна и изучал все это. Пытался запоминать места и названия, которые складывались в плотную сеть невидимых звезд, когда я закрывал глаза. Я дал себе молчаливое обещание найти все эти места. Убедиться в том, что они не плод фантазии, воплощенный на бумаге. Времени у меня было предостаточно. Оставалось только вырасти.

23. Не только книги, но также шарфы, зонты, сандалии и солнечные очки. Однажды я составлю список всего, что я когда-либо терял и забывал по всему свету. Это тоже лазейка в бессмертие.

24. Отцу никогда не надоедало рассказывать про свои «годы скитания». В то время я мог объехать вокруг света с упаковкой аспирина и зубной щеткой, говорил он. А потом я встретил твою маму и появился ты, как обычно и бывает. Но, хоть я больше и не путешествую, я могу узнавать новое о мире – каждый день понемногу. (Сидя в бордовом кресле, склонившись над атласом или европейским расписанием поездов Томаса Кука, прикуривая зажатую в пожелтевших пальцах очередную сигарету.)

Как-то раз я сказал ему, что подумываю отправиться в кругосветное плавание. Решать тебе, ответил он. Ты можешь делать что захочешь, стать кем захочешь. У тебя больше возможностей, чем у кого бы то ни было раньше. Но тебе придется жить с твоими решениями.

Когда мы в кои-то веки выбирались куда-то на каникулах, он всегда был ненасытен до новых впечатлений. Он осматривал буквально все – соборы, музеи, поля знаменитых битв, раскопки. Он читал обо всем, что видел, – и никто не мог рассказать ему что-то новое об этой стране.

Однажды он показал мне книгу об Индии, в ней была фотография с кремации на Ганге. Тело умершего едва виднелось в огне – оно приподнялось на помосте в беззвучном крике, обращенном к небу, к теряющимся в дыму колоннам и куполам.

Лишь много лет спустя, приехав в Варанаси, я осознал, насколько сильное впечатление произвела на меня та книга. Продавец лепешек на тротуаре, склонившись над прилавком, выкрикивал в небо цену на свой товар. Нищий на углу, полулежа на земле, выкрикивал в небо молитвы. Экскурсовод, стоя среди толпы, выкрикивал в небо имена и даты. Даже обезьяны, обитавшие в саду при гостинице, обращали к небу свои крики в надежде, что туристы дадут им орехов или бананов. И только трупов, кричащих в небо, я не видел.

До сих пор не могу избавиться от мысли, что этим я как-то подвел отца.

25. У всех имеется история об открытке, которая дошла до адресата только пару поколений спустя. Мой троюродный брат, который много лет подряд подрабатывал летом на почте, рассказал, что такое отнюдь не редкость. На почтамте в Осло ему попадались письма, отправленные, к примеру, из Южной Африки в Намибию. Люди часто перебарщивают с клеем на почтовых марках, усмехнулся он. И они прилипают ко всему подряд.